Бабкины сказки

Волчья тропа

Глава 1
О чём это я?

— Да ну что ж с тобой делать будешь, тварь хвостатая?!!

Крики тварь не смутили. Как, впрочем, и метла, коей я попыталась достать мерзавку. Мышь пробежала прямиком по босой ступне и юркнула в одну из бесчисленных щелей в полу. Пущенная вслед неугомонному зверю тарелка разлетелась вдребезги.

Сестра Любава при виде вредителей сиганула бы на печь, подобрав юбку, и ну голосить! Я же с малых лет трусостью и брезгливостью не страдала, так что устраивала засаду и охотилась за мышами вместе с толстым рыжим котом. Он, правда, больше глядел, а я ловила. Вот и повелось, что я Любку спасала то от всяческой живности, жучков да тараканов, то от ухажёров, что слишком настойчиво требовали её внимания. И вышла из меня ни девка, ни пацан, а так – смех один. Впрочем, быть своим парнем в компании мальчишек мне нравилось, а мать и сестра, взявшие на себя весь бабский труд, позволяли младшенькой дурёхе с утра до ночи носиться с друзьями по лесам. Вовремя смекнули: в доме от такой больше убытков, чем помощи. Оттого не вышло из меня доброй хозяйки.

По малости никудышной была и, повзрослев, такой же осталась. Нынче сестра с матерью далеко, и по хозяйству заместо меня трудиться некому. А потому изба была – без слёз не взглянешь. В любой другой день по углам клочьями гуляла пыль, но не сегодня. Сегодня пол, стены и перевёрнутую мебель покрывала белая крошка, словно посреди лета вдруг выпал снег. А дело было так: намедни я ставила тесто на хлеб, а убрать мешок в кладовую собралась лишь сегодня. Приподняла маленько – и на! Подгрызенный мышью шов лопнул, мука взметнулась в воздух, я с испугу налетела на стол, а тот хрустнул и накренился, по полу разлетелись глиняные черепки от плошек да чашек. А мышь хвостом махнула и была такова! Только россыпь чёрных точек помёта и осталась.

Хоть доски поднимай, чтобы достать мелкую дрянь! Я дала себе волю – грязно выругалась и наугад потыкала в щели осколком тарелки. Но деваться некуда: пришлось и пол вымести, и мусор собрать. Рукой махнула только на стол, его пусть благоверный чинит. Утёрла взмокший больше от злости, чем от трудов, лоб, да и рухнула, куда пришлось.

– Чтоб тебя!..

Пришлось аккурат на мешок с мукой.

Комната побелела вдвое против прежнего. Ну и пусть ей! Для семейного счастья чистота в доме вовсе даже и не главное. Главное… ну, муж заботливый. Жена сытая. И кот. С котом, положим, не сложилось: он территорию метил, и муж этого не стерпел. Зато с заботой повезло. Да и не у каждой бабы муженёк…

«ШКРУП-ШКРУП».

Помстилось?

«ШКРУП-ШКРУП…» – настойчиво повторил дверной косяк.

Я кинулась отпирать.

В избу ввалился здоровенный волк. Прижал уши. Где-то внутри широкой груди, под пушистой – рука увязнет! – шкурой зародилось недовольное урчание. Зверь не слизывал алеющие подтёки на морде, и те висели вязкими длинными каплями. Я дёрнулась – волк упреждающе рыкнул. Медленно протянула руку к мохнатому боку: проверить, от чьей крови слиплась тёмными сосульками шерсть? От своей? Чужой? Волк щёлкнул зубами в пяди от дрожащих пальцев и человеческим голосом проговорил:

– Не тронь, ещё запачкаешься. Принеси воду. И собирай вещи – он нас снова нашёл.

После чего с чувством выполненного долга закатил глаза и завалился набок.

Приличная женщина завизжала бы. Приличная женщина упала бы в обморок. Приличная женщина хоть метнулась бы за водой. Приличная женщина не вышла бы замуж за оборотня.

Я приличной женщиной не была.

Да, не у каждой бабы муженёк – волк.

Глава 2
Кажется, это случилось лет семь назад

Мне тогда было не больше тринадцати зим. И мы – я, стриженая, похожая на мальчишку, и двое мальчишек по рождению – очень любили яблоки. Вернее, не сами яблоки, а возможность хорошенько обтрясти сад соседки Глаши. Тётки, надо сказать, вредной и сварливой. Яблок тех испокон веку у неё было пруд пруди. А к саду и на сажень никого не подпускала. Жалко, что ли? А жадность наказуема. Посему жадность и виновата в том, что урожая с деревьев соседка уже седьмое лето как собрать не могла.

Стоит, правда, упомянуть, что добрая половина нашего улова отправлялась в сточную канаву, потому как яблоки были кислющие и несъедобные. Но как сладок вкус победы!

Солнце палило нещадно, и даже самые ярые огородники с осоловелыми лицами коротали полдень в тени или в избе, потягивая ароматный квасок. Воздух одурело пах сухой травой, и редкие мошки, казалось, увязали в нём, как в сладком киселе.

Я выглянула в окно. Насколько хватало глаз, не было видно ни одного деревенского. Мальчишки либо не сумели вырваться из-под строгого родительского надзора, либо уже затаились где-нибудь у воды, затевая каверзы. Без меня. И это срочно надо исправить!

Кособокие, как деловые старушки, домики жались друг к другу, будто собираясь обсудить последние сплетни. Некоторые стояли демонстративно поодаль, дескать, не дело слушать кудахчущих сплетниц. Но крыши, навострёнными ушками нависающие низко над землёю, выдавали любопытство. В их тени деловито окапывались куры: распушали перья, прикрывали сонные глаза и наслаждались прохладой, идущей из вырытых крепкими лапами ямок.

Мама, Настасья Гавриловна, лениво перетирала в кухне собранную ещё до рассвета малину. Очень она любила раннее утро, когда кожей чувствуешь – день будет жарким, но покамест зябко, хоть накидывай на плечи платок. Вот и сегодня, проснувшись раньше солнца, матушка успела навестить любимую полянку.

Мало кто ходил к этому малиннику: его лучше всякого лешего охранял ров в две сажени, густо ощетинившийся крапивными зарослями. Мы с мальчишками на спор кидались в колючие кусты, и кожа потом нещадно чесалась. Маму же крапива не страшила. Она брала с собой толстые рукавицы и аккуратно, заботливо, стараясь не сломать лишнюю веточку, пробиралась к заветному малиннику. За заботу лес щедро одаривал её неизменно полным лукошком, и моя сестра – большая сластёна – с писком бросалась добытчице на шею, получая в откуп целую горсть.

Едва я ступила за порог, мама строго нахмурилась:

– Опять пакостить соседке побежала?

– Я ненадолго! На вот столечко. – Я показала расстояние с булавочную головку между пальцами. – До саженки¹ и обратно!

– Иди уж. – Она махнула рукой. – Мне хоть яблочко принесите. Люблю кислые!

– Принесём! – крикнула я в закрывающуюся дверь, запоздало сообразив, что случайно выдала и себя и друзей. Но, кажется, сегодня матушка добрая. Для виду, конечно, за волосы потреплет. Если попадусь. А нет, так и ласковое не скажет.

Глашу особливо не любили. А за что её любить? За то, что пересказывает слухи, не забыв добавить подробностей от себя? За то, что соседей друг перед другом поносит? Сколько сплетен поползло по деревне из-за вредной тётки, сколько случилось драк! А Глаша рада-радёшенька, ещё и масла в огонь подливает! Даже старой Бояне, что когда-то слыла самой склочной бабой Выселок, не угнаться за соперницей. Потому и жалеть злоязычницу никто не станет, пропади у неё яблочко-другое или хоть целая охапка.

По дороге сорвав пару слив с сизым налётом на крепких бочках, я перепрыгнула спящего у крыльца батю и припустила к калитке. Заявив, что в такую жару только сено сушить, он отдыхал, для виду придерживая точило и косу. Прибежит жена попенять за лень, а он и не спит, а при деле. Так, отдых глазам на долечку² дал – от яркого солнца слезятся. Да и отчего бы себя не побаловать? Первый лозоплёт не только на нашу деревню, но и на все соседние: проезжие купцы за честь считали зайти поклониться и разжиться товаром. Вона какую избу отстроил, ажно с отдельной светёлкой для нас с сестрой!

Сестра, кстати, сиднем сидела дома – варила очередное зелье. Варево должно было сделать её писаной красавицей, хотя куда уж больше? Любаву не портили ни аляпистые платки, ни красные пятна на щеках, ни чернёные брови. Но девка всё не унималась и на сей раз намешивала вонючую дрянь, от которой не спасали настежь распахнутые окна. В городе, дескать, барышни мажутся какой-то сладкой водой, поэтому вторую неделю Любка настаивала землянику на пивных дрожжах. Мама требовала вывернуть месиво свиньям, зато батя ходил подозрительно довольный.

Дорога криво ложилась между домами, босые ступни увязали в лёгкой пыли, как в пуховой перине, а из-под пяток клубились маленькие тучки, ещё долго не желавшие оседать и превращаться в земную твердь. Воздух мало не жёг лёгкие, и я втайне жалела, что не осталась у прохладного печного бока перебирать малину. Ну или хотя бы не догадалась взять с собой флягу с водой.

Завернув за околицу, чтобы не делать крюк, я побежала прямо через луг и тоскливо заойкала: сено успели собрать в стога, а стерня укоризненно колола пятки.

От саженки шёл лёгкий душок, больше милый деревенскому сердцу, чем неприятный.

– Хей, пучеглазые! – Я радостно скатилась по склону к самой воде, застав мальчишек врасплох.

– От такой же слышим! – обиделся Петька.

– Мы уж решили, ты струсила, – прищурился Гринька. – В прошлом-то году тёть Глаша мало не за руку тебя поймала.

– Ой-ой! Можно подумать, это она за мной гналась! Я тебя ж, дурака, выручала!

– И ничего и не выручала… Я, может, и сам бы утёк…

Надо сказать, мои мальчишки были хороши. Петька – высокий, статный красавец. Сестра не раз говорила, что через год-другой у него от девок отбою не будет – таких русоволосых широкоплечих богатырей ещё поискать надо. А что глуповат малость, так то в хозяйстве даже пользительно. Гринька, приземистый и крепкий, не хуже друга. Ничуть не похожий на девчонку, в отличие от Петьки, он уже сейчас гордился парой волос, курчавящихся из подбородка. И напоминал бодучего бычка, из которого вскорости мог получиться как племенной бык – радость любой хозяйки, так и сытный ужин – тоже, в общем-то, неплохо. Но, как и всякий бычок, он не упускал возможности позадирать окружающих.

Петька по праву старшинства прекратил перебранку:

– Ша! Глаша на днях пса взяла. Я поглядел – злобный.

– Как хозяйка! – хихикнула я.

– Куда уж ему! – поддакнул Гринька.

– Злой ли, нет, не так важно. Всё одно на цепи наверняка, – заключил Петька. – Но лай подымет.

Гринька заметно взгрустнул. Одно дело озорничать безнаказанно, совсем другое – всерьёз рисковать задом.

– Да вы чего? – Я недоумевала, чего это мальчишки поскучнели. Ну собака. Эка невидаль! Да у каждого во дворе кобель, а то и два бегают. Не бояться ж теперь из дому нос высунуть. – Отломим ему краюху, погладим. Всё ж тварь живая.

– Живая – это да. А тварь – так вообще точно, – подтвердил Гринька. – Я мимо прошмыгнул мышкой, он как зарычит!

– Так ты небось палкой в забор барабанил, вот он и дёрнулся! – рассмеялась я. – К ним же лаской надо!

– Лаской… Тьфу, девчонка. – Гринька подбоченился, повторяя повадки отца, сурового деревенского головы. Провёл пока ещё хилой ладошкой сверху вниз по воздуху. – Палкой его – и дёру. Забьётся в будку и не вякнет.

– Так, изуверы! Животину обижать не дам!

– Что, трусишь?