Бабкины сказки.

Кривая дорога

Верста 1
Распутье

Рука была человеческая, но когти на ней – волчьи.

Мальчик растерянно поднял взгляд. Всё верно, тётя самая обыкновенная: худая, сердитая и намного менее красивая, чем мама. Но с когтями.

Ладонь нетерпеливо сжималась и разжималась, когти оставляли царапины на тонкой, удивительно бледной для конца лета коже. Порезы едва начинали кровоточить, но тут же как по волшебству затягивались.

Взрослые этого не замечали.

Мама смиренно ждала очереди, прижимая сына к бедру и сердечно улыбаясь коренастому харчевнику. Куда ей рассматривать странную, лохматую, сверкающую глазами бабу?

Рыжий харчевник тоже не обращал внимания ни на когти, ни на недовольство гостьи. Он вот уже битый час объяснял, почему от его хмельного наутро не болит голова.

– Это вот из самой Морусии привезли, оно погорчее будет. А вон то, тёмное, мы сами ставили. Хорошее пиво, жаль не дозрело пока…

– Давай хорошее, – согласилась тётя со страшной рукой.

– Дык это не всё! Ещё новьё привезли вчерась. Даже бочонок не раскупорили. Ты б хоть пригубила!

– Благодарствую, уже напробовалась. Налей мне… хоть какого-нибудь. Только поскорее.

– Э, нет, – оскорбился торговец, – так пиво не выбирают. Ты мне скажи, красавица, тебе послаще али покислее? Горькое-негорькое?

«Красавица» злобно пнула стол.

– Да плевала я в твоё пиво! Налей хоть чего и дело с концом! Всё одно бурда дешёвая!

– Это-то моё пиво – бурда? Это у меня-то дешёвая?! – лицо у мужика стало, что у дитёнка обиженного, глаза округлились, выпучились. – Да ко мне с соседних деревень ходят! За десять… нет, за двадцать вёрст! Лучшее пиво на весь Озёрный край! Бочками, слышь, бочками закупают, рецепты выспрашивают!

Младен крепче ухватился за материнский подол, изо всех сил зажмурился и отвернулся от спорящих. Добрая беседа превращалась в брань, и даже всегда спокойная неторопливая мама перестала улыбаться и переминалась с ноги на ногу. Мальчику хотелось уйти, но родительница решила, что он проголодался, а поесть надо именно здесь и именно сейчас: «пока Светолик торгует». Деваться было некуда.

– Фроська, опять буянишь?

Подошедший был высок и так же худ, как вредная тётя. Но не ругался и когтей не казал. Только глаза сверкали по-звериному. Он, к радости Младена, влез в самую серёдку очереди и по-свойски обнял злючку за плечи.

– Далось тебе это пиво! Я бы лучше кваса выпил. Друже, плесни сухарного с мёдом. Только пены поменьше, а то знаю я вас! – кивнул он харчевнику Светолику.

Тот, довольно протянул:

– Обижа-а-аешь, Серый!

Тот, кого назвали Серым, почуял полный любопытства взгляд и наклонился к Младену. Сдул со лба прядь серых, как у старика, волос, и подмигнул. Мальчик тут же сделал вид, что не смотрит, но исподтишка наблюдал, как он придирчиво заглядывает в кувшин, морщится, будто недовольный пёс, и требует долить до краёв; как Светолик возмущённо сопит, но всё-таки лезет к бочонку второй раз; и как неприятная тётя с когтями перестаёт злиться и становится чуть менее неприятной оттого, что её обняли.

***

Серому в Озёрном краю нравилось. Солнце не пекло, дожди быстро проходили, хоть и начинались куда быстрее, людей мало, а места – вдосталь. Ягоды да грибы, манящие упругими бочками из-под всякого куста, досыта кормили, а в бескрайних лесах, засеянных мелкими и ровными, словно чаши, озерцами, обреталось видимо-невидимо дичи. Чем не раздолье? Бегай себе, лови зайцев, живи в удовольствие. Но Фроську тянуло к людям. А куда молодому оборотню в деревню? Только детей пугать. Как вон того, что всё косится из-за мамкиной юбки.

– Под берёзками было б краше… – заметил оборотень.

Фроська показала зубы.

– Тебе б всё к лесам. Чего ты там не видел?

– Много чего. Людей, например, не видел, которых ты стращаешь.

– Это потому что я их съесть раньше успеваю.

Серый прищурился, словно вправду прикидывал, успевает ли. Решил, что нет.

– Лопнула бы.

– Зато сытая и довольная была бы.

Ей всё время хотелось есть. Нет, они не голодали. Серый легко заводил друзей и зарабатывал монетку-другую в каждой прохожей деревне. А в каком селении нет бабы, что устала упрашивать мужа подпереть забор? Такая и рада нанять случайного мужичка помочь по хозяйству. Тем паче, если мужичок весело шутит да сказывает о путешествиях. Тогда не только денег, но и сыру али пирогов с пылу с жару положить не жалко. Ежели, конечно, суровая супруга мужичка не стоит над душой и не зыркает так, что слово сказать боязно.

А ещё они охотились. Фроську не пришлось долго учить: только что обратившаяся, полная сил и жизни, она легко обгоняла мужа, ломая жирные кроличьи хребты со сноровкой бывалого вожака. Он вскоре перестал бегать рядом, коль больше мешал погоне. Да и советов волчица всё равно не слушала.

Но ей постоянно хотелось есть.

***

Пусто.

И холодно.

И голодная темнота воет в животе…

Я заполняю её – жру чужую, тёплую плоть.

Но голод всё равно не уходит.

Озёрный край – самое отвратительное место на свете.

Мелкие грязные деревеньки, с избытком рассыпанные богами меж водоёмами, воняли рыбой и дождём. Морось не прекращалась, то усиливаясь, то затихая, но неизменно заглядывая под вотолы¹. Наглые облезлые коты лезли под ноги, испуганно вздыбливая шерсть и шныряя под забор, когда я ощеривалась. Знают, поганцы, что здесь от голода не подохнут, будь они хоть сто раз бездомными и простуженными: всё какая мелкая рыбёшка да перепадёт от возвращающихся к семьям рыбаков.

Но к людям всё равно хотелось.

В волчьей шкуре хорошо. Заяц – быстрый-быстрый – сидит до последнего, не шелохнётся, ну точно кучка прелых листьев. И я крадусь. Медленно. Едва дыша. Чуя манящий запах…нет, уже вкус. Кровь. Кишки. И молоко. А потом срываюсь и бегу. И лес бежит навстречу. А пушистый хвост мелькает всё ближе. Ускользнуть от меня? От меня?! Я делаю лишь один укус. Меткий, уверенный. И шея…нет, позвоночник хрустит. И голова…морда безвольно запрокидывается.

И руки, уже не способные удержать арбалет, навеки замирают…

А я прыгаю ко второму…

Каждую охоту я оказывалась там – в дне первого оборота. В дне первого убийства. В дне, когда потеряла друга.

Мне нужно к людям. Они должны быть рядом: тёплые, настоящие. Живые.

Чтобы не вспоминать раз за разом лица мертвецов.

А Серый хотел в лес. Носиться наперегонки, вместе охотиться, ступать мягкими лапами по волчьим тропам.

Но он не убивал друга. И не боялся требовательной пустоты, что расползалась холодом по жилам.

Серый обнял меня, и холод ненадолго отступил.

– Девица, а пойдём ночью во лесок?

– И что ж это, добрый молодец, мы там станем делать?

Я поддержала игру и коснулась мужниного колена.

– Как что, – моргнул тот, – крола загоним. А ты о чём подумала?

Ох уж эти мужчины! Что дети малые – дай только дурака повалять.

– Сегодня, сказывают, праздник навроде наших спожинок² – лето провожают. Народ станет плясать да петь.

Серый нахмурился. Он боялся. Да кабы за меня! За людей боялся, за рыбаков этих, сыростью провонявших. Ну как не сдержусь, кинусь, обращусь да… шею кому переломаю?

И могу ведь…

Но в лесу – тьма. Голодная, пустая. И я не хочу с ней встречаться лишний раз.

– Ну, праздник так праздник. – Серый подлил кваса. – Но тогда уж не обессудь: коль сама на танцы подрядилась, плясать станем до упаду. И чтоб не спорила!

Я кивнула. Лучше спорить с ним, чем с волчицей.

***

В харчевне мы всегда занимали самый дальний и неприметный стол, но на сей раз и этого не хватило. Маленький любопытный щенок, что наблюдал за нами уже давно, решился подойти и спросил:

– А вы меня не будете есть?

Стоило повернуться к мальчишке, как тот испуганно отпрянул, будто я его укусить попыталась. А Серый хохотнул, накрыл мою ладонь своей и уточнил:

– А зачем нам тебя есть, малец? Разве ты такой вкусный?

Мать звала щенка Младеном, и я запомнила это имя. Он замотал головой и сбивчиво объяснил:

– Нет! Я как-то пробовал съесть кровяную корочку… От ранки отвалилась! Невкусный, честное слово!

Серый пообещал:

– Тогда не будем.

– Честно-честно?

– Честно-честно, – влезла я.

Мальчишка посмотрел на меня оценивающе и сдвинулся на шаг ближе к Серому. Ну и ладно. Вот даже не обидно! Он, между прочим, точно кусается: меня вон покусал и волком сделал. Вслух я этого говорить, конечно, не стала.

– Тогда можно я спрошу?

Голос сорвался на писк, и малыш смущённо ойкнул. Верно, всю храбрость потратил на то, чтобы отцепиться от мамкиной юбки и подойти к незнакомцам. Мы дозволили:

– Спрашивай.

– А тётя волкодлак, да?

Я поперхнулась квасом, а Младен прыгнул к Серому на колени и обхватил за шею. Тот аккуратно расцепил сжавшиеся ручонки и серьёзно ответил:

– Тётя не волкодлак. Честное слово! И она не будет никого есть. Веришь мне?

Малыш отрицательно мотнул головой, потом покосился на меня и усиленно закивал.

– А маму тоже есть не будет?

Я выцепила взглядом упитанную, пышущую здоровьем женщину, что заболталась с харчевником. Она заливисто смеялась и всё невзначай наклонялась вперёд, чтобы мужик мог по достоинству оценить грудь в слишком глубоком вырезе рубахи. Оценивать было что – на четверых хватит!

– А она тоже невкусная? – хмуро поинтересовалась я, так и эдак прижимая локти к туловищу и прикидывая, могу ли сама порадовать мужа чем-то окромя узорной вышивки на вороте.

– Фрось, ты чего скукожилась? Может, кваску?

Я бросила бесполезное занятие.

– Невкусная… То есть, не знаю, – пискнул малыш. – Я не пробовал…

– Проверять не стану.

Я брякнула кружку на стол так громко, что вздрогнул не только доставучий щенок, но и его дородная мамка, хитроглазый харчевник, поддатые мужички, спорящие о том, как надо правильно колотить жену и бледная молчаливая девка у дверей. Младена и след простыл.

– Ну и зачем ребёнка пугать? – упрекнул Серый.

– Ничего, не помрёт.

– Ага, только заикаться всю жизнь будет.

Я равнодушно пожала плечами.

***

Иван и Ивар припозднились. Они не то чтобы были пьяны, нет. Но уже казались чуть более смелыми, чем необходимо, и чуть менее сообразительными, чем стоило бы.

Возлюбленная Иванова супруга (благослови Макошь её труды!) намедни запекла целого молочного порося летнего помёта. Большой как-никак праздник! Надо же родню собрать да попотчевать. Бабы, что с них взять? Угощение удалось на славу: золотистая тушка, ароматное, мягонькое мяско… Да вот незадача: глядит, а порося-то понадкусывали! Кто бы?