Если вы найдёте в этой книге смысл, немедленно сообщите автору. Он будет уничтожен в установленном порядке.

Данное произведение не имеет ни морали, ни сюжета, ни надежды на исправление персонажей. Что, впрочем, и естественно.

Высокая кухня Льва Толстого

Карпов, посетив Ясную Поляну с экскурсией «Тур Депо», поскользнулся на философской категории и упал прямиком в 1886 год. Он приземлился на грядку с капустой, аккурат перед носом у Льва Николаевича, копавшего картошку в рамках духовного очищения.

– Молодой человек! – прогремел граф. – Вы помяли мою онтологию!

Карпов, отряхивая с брюк остатки трансцендентального, пробормотал что-то о суточных щах. Это было его роковой ошибкой.

Толстой, чья борода в тот день особенно бушевала от творческих порывов, схватил её обеими руками и принялся вытряхивать над Карповым содержимое.

На Карпова посыпались: три пуда народной мудрости, недописанная глава «Воскресения», семь заповедей, только что придуманных по дороге от бани, полкороба моральных дилемм и три призрачных мужика, спорящих о душе.

– Чтоб вы знали! – гремел Толстой, тряся бородой, как грушевое дерево. – Вся сложность бытия! Весь тут груз ответственности!

Карпов, чихая от летящей в нос метафизики, попытался поймать пролетавшую мимо заповедь «Не убей», но та оказалась скользкой и улетела в сторону курятника.

В конце концов, граф вытряхнул на Карпова последнее – густые, как смола, суточные щи из самого котла русской души. Они текли по лицу Карпова, пахли грехом и покаянием и на вкус были как вечность, приправленная лавровым листом.

– Ну что? – спросил Толстой, заправляя исхудавшую бороду за пояс. – Понял теперь, что такое настоящие щи?

Карпов, отплёвываясь от прилипшей к зубам морали, лишь кивнул. Он понял главное: никогда, ни за что не говорить при Толстом о еде. Это чревато последствиями и намекало на его величину, как писателя.

Очнулся он уже в нашем времени, на той же грядке. В кармане у него лежал засохший лавровый лист, а в душе необъяснимая тяга к простому физическому труду и лёгкое отвращение к капусте.

Укус Толстого

Произошло это в Ясной Поляне, за чаем. Карпов, большой эстет, позволил себе критически высказаться о поздних работах Толстого, в частности, назвав морализаторство графа «увечьем, нанесённым самому искусству». А так же позволил себе заметить, что «Война и мир» – это, конечно, грандиозно, но вот сцена охоты могла бы быть и покороче.

Лев Николаевич, не проронив ни слова, встал, подошёл к Карпову сзади и, с присущей ему основательностью, откусил Карпову левое ухо.

Карпов вскрикнул, но вместо крови из раны хлынула тёмная, густая абсолютная тишина. А там, где раньше было ухо, открылось иное измерение – чистый, ничем не замутнённый канал восприятия.

Лишённый одной из двух точек для стереозвука бытия, Карпов начал слышать музыку сфер и видеть все звуки. Он обнаружил, что краска, ложась на холст, издает аккорды, а линии карандаша рождают лёгкие, почти неслышные мелодии.

Его картины, которые он тут же начал писать собственной кровью и истолчённым углём из камина, были полны такой пронзительной, многомерной гениальности, что заставляли зрителей плакать внутрь самих себя. Он писал «Тишину после поступка», «Портрет отсутствующего я» и свою знаменитую серию «Симфонии в черном».

Когда его спрашивали, как он пришёл к такому великому искусству, Карпов, уже всемирно известный, лаконично отвечал:

– Меня укусил классик. Будьте осторожны с великими – они бывают заразны.

Жизнь, дрова и булка

Карпов, будучи человеком любознательным, но ленивым, от скуки написал Толстому письмо с единственным вопросом: «В чём жизнь?» Ответ пришёл не по почте, а с самим Львом Николаевичем, который явился в одну пятницу ровно в пять часов, отряхивая с бороды дорожную пыль.

– Жизнь, – возвестил он, не снимая пальто, – в труде! Сейчас будем рубить дрова.

Карпов, который не рубил дрова со времён пионерского лагеря, покорно последовал за писателем во двор. Толстой, согнав с полена муравьёв-толстовцев, торжественно вложил в руки Карпову топор. Тот, размахиваясь, промахнулся и рубанул по собственному отражению в луже. Отражение истекло водой, и Карпов почувствовал лёгкость.

– Не в том труд! – покачал головой граф. – Труд великий в слове! Садись, пиши исповедь.

Карпов сел за стол и написал: «Сегодня я не выспался». Толстой прочёл, и из его бороды выпало несколько злых мужиков и одна анемичная барышня ахая на французском.

– И это всё?! – воскликнул он. – Где боль? Где тяжёлый поиск? Где мучительный моральный выбор?

– Я его ещё не сделал, – честно признался Карпов. – Я пока только собрался за хлебом.

Толстой тяжело вздохнул, и из его лба выпали «Война и мир» в виде аккуратной стопки черновиков. Он молча указал на них, потом на Карпова, развернулся и ушёл, растворяясь в вечерних сумерках, как неразрешённый конфликт.

Карпов остался сидеть за столом. Он так и не понял, в чём жизнь, но теперь, по крайней мере, знал, что у неё должен быть моральный выбор. А пока он решил пойти за хлебом. По дороге он купил булку, и это было так просто и приятно, что, возможно, в этом и заключался главный труд его жизни.

Яблоня из уха

Толстой, заглянув как-то к Карпову, застал его за разглядыванием заграничной открытки с видом Альп.

– Фу, – сказал Лев Николаевич, – чужие горы! Разве это по-русски?

Он выхватил открытку и, не глядя, съел её. Потом развернул на столе карту Тульской губернии, посыпал её солью и протянул Карпову:

– Вот тебе и закуска, и география. Чувствуешь?

Карпов осторожно лизнул угол карты. На вкус она была как тёплая гречиха, слеза и пыль проселочной дороги.

– Любовь к родине, – пояснил Толстой, медленно проводя пальцем по извилинам Оки, – должна быть простой, как горшок со щами, и глубокой, как крестьянская тоска. Смотри!

Он стукнул кулаком по груди, и у Карпова из уха выпало яблоко антоновка, мутная и твердая, как русская душа.

– Сажай! – скомандовал граф.

Карпов послушно воткнул яблоко в цветочный горок с геранью. К утру выросла яблоня, вся в чернильных пятнах, как рукопись, и пахла махоркой и прелой листвой.

Теперь Карпов поливает её чаем и читает вслух Войну и Мир. А та в ответ роняет ему на голову то сухую былинку, то мокрую совесть. И Карпов наконец понял, что любить родину – это не смотреть по сторонам, а слушать, что растёт у тебя в собственном горшке.