Charles Dickens

«DOMBEY AND SON»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I
Домби и сын

Домби сидел в углу затемненной шторами комнаты в большом кресле подле постели, а сын, тепло закутанный, лежал в плетеной корзинке, осторожно поставленной на диванчике, подле камина, перед самым огнем, точно свеженькая булочка, которую хотели поджарить к чаю.

Домби-отцу было около сорока восьми лет; сыну – около сорока восьми минут. Домби был немножко плешив, немножко красен, и, хотя на вид статный и красивый, но слишком суровый и напыщенный, чтобы вызывать симпатию. Сын был совершенно лыс, совершенно красен, ребенок, разумеется, прелестный и милый, хотя немножко сплюснутый и с пятнами на теле.

Время и родная сестра его, забота, – эти безжалостные близнецы, без разбору опустошающие свои человеческие владения, – уже положили на челе Домби несколько роковых заметок, как на дереве, назначенном для срубки; лицо сына было исковеркано множеством небольших складок, но коварное время, тупой стороной своей истребляющей косы, готовилось выровнять и выгладить для себя это новое поле, чтобы впоследствии проводить по нему свои глубокие борозды.

Домби, торжествуя от этого долгожданного события, побрякивал золотой часовой цепочкой, висевшей из-под синего фрака, пуговицы которого при слабых бликах отдаленного огня светились фосфорическим блеском. Сын лежал в своей люльке со сморщенными, сжатыми кулачками, как будто вызывая на бой самоуправную судьбу, одарившую его неожиданным бытием.

– Дом наш снова, миссис Домби, – сказал мистер Домби, – не по имени только, а на деле будет Домби и Сын, До-мм-би и Сын!

И слова эти произвели на него самого такое смягчающее действие, что мистер Домби против обыкновения решился, хотя не без некоторого колебания, прибавить нежное словечко к имени жены: «Миссис Домби, моя… моя дорогая».

Мимолетный румянец слабого изумления пробежал по бледному лицу больной женщины, поднявшей на мужа глаза.

– Он будет назван, разумеется, Павлом, моя… миссис Домби…

Больная слабым эхом отозвалась:

– Разумеется.

Или, вернее, в знак согласия пошевелила губами и снова закрыла глаза.

– Это имя его отца, миссис Домби, и его деда. Хотел бы я, чтобы дед дожил до этого дня!

И он еще раз тем же тоном повторил:

– До-мм-би и Сын!

Эти три слова в совершенстве выражали взгляд на жизнь мистера Домби. Земля сотворена для торговых операций Домби и Сына. Солнце и луна предназначены для освещения их конторы. Морям и рекам велено носить их корабли; радуга обязана служить вестницей прекрасной погоды; звезды и планеты двигаются по своим орбитам единственно для того, чтоб содержать в исправности систему, центром которой были: Домби и Сын.

Он, как и его отец, возвысился на пути жизни и смерти от «сына» до Домби и почти двадцать лет был единственным представителем торговой фирмы. Десять лет был он женат, и его жена, как говорили, не принесла в приданое своего сердца; ее счастье, осталось в прошлом, и, выходя замуж, она надеялась успокоить растерзанную душу кротким исполнением долга. Впрочем, эта молва вряд ли достигала до ушей супруга, да если б и достигла, мистер Домби ни за что в свете не поверил бы дерзким сплетням. Домби и Сын торговали кожами, но не сердцами. Этот фантастический товар оставляли они мальчикам и девочкам, пансионам и книгам. Мистер Домби рассуждал: всякая порядочная и благоразумная женщина должна считать для себя величайшей честью брачный союз с такой особой, как он. Надежда произвести на свет нового сочлена для такого дома должна подстрекнуть честолюбие всякой женщины, даже наименее честолюбивой.

Миссис Домби, заключая брачный контракт, получала все эти выгоды и потом на деле могла с каждым днем все яснее видеть свое высокое значение в обществе. Она за его столом всегда сидела на первом месте, и ей приходилось вести себя, как приличной знатной леди. Стало быть, миссис Домби была совершенно счастлива. Иначе и быть не могло.

Была лишь одна оговорка. Да. Мистер Домби охотно соглашался, что для полноты семейного счастья требовалось еще одно весьма важное условие. Вот уже десять лет продолжалась их супружеская жизнь; но вплоть до настоящего дня, когда мистер Домби сидел подле постели в большом кресле, побрякивая тяжелой золотой цепочкой, у них не было детей.

То есть, не совсем так. Но не стоило упоминать. У них была девочка лет шести, которая теперь невидимой стояла в комнате, робко забившись в угол, откуда пристально смотрела на лицо своей матери. Но что такое девочка для Домби и Сына? Ничтожная монета в огромном капитале торгового дома, нечто вроде фальшивого мальчика, вещь, которую нельзя пустить в оборот, и больше ничего.

Однако же на этот раз чаша удовлетворения мистера Домби была так полна, что он решил удалить из нее две-три капли, чтобы вспрыснуть пыль на тропинке своей маленькой дочери.

– Подойди, Флоренса, – сказал он, – и посмотри на твоего братца, если хочешь. Не дотрагивайся до него.

Девочка быстро взглянула на синий фрак и белый тугой галстук, которые вместе с скрипучими сапогами и громко тикающими часами воплощали для нее понятие об отце, но, не сказав ни слова, не сделав никакого движения, снова вперила глаза в бледное лицо своей матери.

В эту минуту больная открыла глаза и взглянула на дочь.

Ребенок мгновенно бросился к ней и, стоя на цыпочках, чтобы лучше скрыть лицо в ее объятиях, прильнул к ней с таким отчаянным выражением любви, какого нельзя было ожидать от этого возраста.

– Ну, вот, – сказал мистер Домби, поспешно вставая с кресла, – какая глупая ребяческая выходка. Пойду лучше позову доктора Пепса, если он будет добр еще раз подняться сюда. Пойду, пойду.

Потом, остановившись на минуту у софы, он прибавил:

– Мне нет надобности просить вас, миссис…

– Блоккит, сэр, – подсказала нянька, сладенькая, улыбающаяся фигурка.

– Так мне нет надобности просить вас, миссис Блоккит, чтобы вы заботились с особенным старанием об этом юном джентльмене.

– Конечно, сэр. Я помню, когда родилась мисс Флоренса…

– Та-та-та, – сказал мистер Домби, нахмурив брови и наклоняясь над люлькой. – Мисс Флоренса – совсем другое дело: все это хорошо было, когда родилась Флоренса. Но этот молодой джентльмен призван для высокого назначения; не так ли, мой маленький товарищ?

С этими словами мистер Домби поднес к губам и поцеловал ручку маленького товарища; но потом, испугавшись по-видимому, что такой поступок несообразен с его достоинством, довольно неловко отошел.

Доктор Паркер Пепс, знаменитый придворный акушер, постоянный свидетель приращения знатных фамилий, ходил по гостиной взад и вперед, со сложенными позади руками, к невыразимому наслаждению домового врача, который в последние шесть недель протрубил уши всем своим пациентам, приятелям и знакомым, что вот того и гляди миссис Домби разрешится от бремени, и его, по поводу этого события, пригласят вместе с доктором Паркером Пепсом.

– Ну, что, сэр, – сказал Пепс звучным, басистым голосом, – поправилась ли сколько-нибудь ваша любезная леди при вашем присутствии?

– Ободрилась ли она? – прибавил домовый врач, и в то же время поклонился знаменитому акушеру, как будто хотел сказать: «извините, что я вмешиваюсь в разговор, но случай этот очень важный».

Мистер Домби смутился. Он почти вовсе не думал о больной и теперь не знал, что отвечать. Опомнившись, он проговорил, что доктор Пепс доставит ему большое удовольствие, если потрудится подняться наверх.

– Так, сказал Паркер Пепс. – Мы не можем больше от вас скрывать, что ее светлость герцогиня, – прошу извинить, я путаю имена, – я хотел сказать, что ваша любезная леди чувствует чрезмерную слабость, и во всем ее организме заметно всеобщее отсутствие эластичности, а это такой признак, которого мы не хотели бы…

– Видеть, – вставил домовый врач, почтительно наклонив голову.

– Именно так, – сказал Паркер Пепс, – этого признака мы не хотели бы видеть. По всему видно, что организм леди Кенкеби…прошу извинить: я хотел сказать, организм миссис Домби, – всегда путаю фамилии пациентов.

– Еще бы, при такой огромной практике, – бормотал домовый врач. – Мудрено не путать. Доктор Паркер Пепс, знаменитый на весь…

– Очень вам благодарен, – прервал доктор. – Совершенно так. Организм нашей пациентки выдержал потрясение, от которого, быть может, она оправится; но для этого необходимо с ее стороны большое, крепкое и…

– Могучее, – добавил домовый врач.

– Именно так, – продолжал доктор, – и могучее усилие. Мы оба теперь такого мнения, что природа должна сделать могучее усилие, и если, сверх чаяния, наша интересная пациентка, графиня Домби, – прошу извинить, – если миссис Домби не…

– Не в состоянии будет, – подсказал домовый врач.

– Именно так. Если миссис Домби не в состоянии будет сделать это усилие, то в таком случае может произойти опасный, очень опасный кризис, и последствия его будут смертельны.

Несколько секунд эскулапы не говорили ни слова, опустив глаза в землю. Потом, по немому движению доктора Пепса, они оба вошли наверх. Домовый врач почтительно отворил двери перед знаменитым собратом.

Мы будем несправедливы к мистеру Домби, если скажем, что мнение врачей не произвело на него никакого впечатления. Правда, он был вовсе не такой человек, чтобы мог когда-либо и отчего бы то ни было испытывать сильные ощущения, но, если бы жена его вдруг захворала и умерла, нет сомнения, мистер Домби был бы очень огорчен: тогда бы он почувствовал, что в его хозяйстве не достает одной из самых драгоценных вещей. Но само собой разумеется, печаль его была бы холодная, сдержанная, джентльменская.

Размышления мистера Домби были прерваны поспешными шагами и шумом платья на лестнице. Вдруг вбежала в комнату женщина, более чем солидных лет, но перетянутая в ниточку и одетая по последней моде, как молодая леди в полном расцвете юности и красоты. Лицо ее и вся фигура обличали сильное волнение…

Она стремительно бросилась к нему на шею и сказала трогательным голосом:

– Павел, милый мой Павел, ведь он настоящий Домби!

– Что ж тут мудреного? – возразил брат, – мистер Домби был братом вбежавшей леди.

– Фамильное сходство должно быть.

– Не волнуйся, Луиза.

– О, я знаю, что это глупо, – ответила Луиза, усаживаясь на стул и вынимая платок из ридикюля, – но он настоящий, вылитый Домби. В жизни я не видела такого сходства.

– А как чувствует себя Фанни? – сказал мистер Домби. – Как она?

– Ничего, милый Павел, – ответила Луиза, – решительно ничего, поверь мне, просто ничего. Небольшая усталость, конечно, но ничего такого, что я вытерпела с моими Джорджем и Фредериком. Стоит ей немножко потерпеть, вот и все. О, если бы Фанни была Домби! Но я не сомневаюсь и даже уверена, что она сделает это усилие, которого от нее требуют ведь она знает, как это необходимо. Ах, милый Павел, я вся взволнована, и дрожь проняла меня с ног до головы, это глупо, очень глупо, но что делать? Уж я так создана. Вели мне, пожалуйста, дать рюмку вина. Я думала, что с упаду на лестнице, когда бежала от Фанни и нашего крошенного певунчика.

За этими словами, вызванными живейшим воспоминанием о ребенке, кто-то слегка постучал в дверь.

– Миссис Чик! – проговорил ласковый женский голос, – как вы себя чувствуете, мой дорогой друг?

– Любезный Павел, – тихонько сказала Луиза, вставая со стула, – это мисс Токс, прекрасная девица; мне никогда бы не быть без нее здесь. Мисс Токс, рекомендую вам – брат мой, мистер Домби; Павел, милый Павел – рекомендую: моя добрая приятельница, мой лучший друг, – мисс Токс.

Отрекомендованная девица была длинная, сухощавая фигура с таким увядшим лицом, как будто щеки ее были когда-то натерты полинявшей краской, и эта краска стерлась от действия воды и солнечных лучей. Зато ее можно было назвать настоящей розой учтивости. От продолжительной привычки восхитительно вслушиваться во все, что при ней говорили, и внимательно всматриваться в лица собеседников, как будто у нее было намерение неизгладимо запечатлеть в душе их портреты, голова ее совершенно склонилась на одну сторону. Ее руки получили судорожную привычку подниматься сами собой в знак невольного восхищения, в глазах постоянно отражалось это же чувство. Голос ее был нежный и вкрадчивый; на самой переносице уселась у нее небольшая шишка, и огромный орлиный нос ее по этой причине клонился книзу.

– Уверяю вас, – сказала мисс Токс, – я всегда считала за величайшую честь быть представленной мистеру Домби; но, признаюсь, никак не думала удостоиться такой чести в эту минуту. Любезная миссис Чик… или уж позвольте назвать вас просто Луизой.

Миссис Чик крепко пожала руку мисс Токс, поставила рюмку с вином, утерла слезу и трогательным голосом произнесла:

– Благодарю, благодарю вас.

– Милая Луиза, продолжала мисс Токс. – Дорогой мой, недооцененный друг, как вы себя чувствуете?

– Теперь немного лучше, – отвечала миссис Чик, – выпейте вина, моя милая; вы почти так же взволнованы, как я вам надо подкрепиться.

Следует сказать, что, хотя брат в совершенстве понимал свою сестру, считая ее слабой и пустой женщиной, миссис Чик оказывала на него большое влияние, очень искусно подделываясь под его характер и толкуя беспрестанно о Домби и Сыне.

– Вот теперь, – сказала миссис Чик сладко улыбаясь, – я готова за все простить Фанни, за все.

После этого заявления в христианском духе на душе миссис Чик стало очень легко. Собственно говоря, ей вовсе не за что было прощать свою невестку, потому что та ни в чем перед ней не провинилась; преступление ее состояло только в том, что она осмелилась выйти замуж за ее брата, да еще разве в том, что за шесть лет перед этим бедная женщина родила девочку, вместо сына, которого от нее ожидали.

В эту минуту мистер Домби поспешно был отозван в спальню жены, и леди остались одни. Мисс Токс немедленно настроила себя на восторженный лад.

– Я знала, – заметила миссис Чик, – что брат мой вам понравится. Я говорила, что он вас удивит.

Руки и глаза мисс Токс выразили глубокое восхищение.

– А как он богат, моя милая!

– Ах! – с глубоким вздохом произнесла мисс Токс.

– Безмерно.

– Но какое у него обращение, милая Луиза! – заметила мисс Токс. – Какая осанка, какой благородный, величественный вид! Как он прямо держится! Что-то этакое, знаете, какая-то в нем сановитость, и грудь такая широкая. Настоящий финансовый герцог Йоркский, никак не менее.

– Что с тобой, милый Павел? – вскричала сестра, увидев вошедшего брата, – ты такой бледный. Что там случилось?

– С прискорбием должен сообщить, Луиза: доктора сказали, что Фанни…

– О, не верь им, милый Павел, не верь! Положись на мою опытность, мой друг, Фанни должна сделать усилие, вот и все, – продолжала сестра, снимая шляпку и хлопотливо надевая перчатки, – но к этому усилию, ее надо поощрить, побудить, и даже принудить в случае нужды. Пойдем со мной.

На этот раз мистер Домби действительно поверил своей сестре, как опытной женщине. Он молча пошел за ней в комнату больной.

Роженица лежала на постели, прижав к груди маленькую дочь. Девочка, как и прежде, плотно прильнула к матери, не поднимая головы, не отнимая щеки от ее лица. Она не обращала никакого внимания на окружающих, не говорила, не шевелилась, не плакала.

– Ей становится хуже без этой девочки, – шепнул доктор мистеру Домби. – Мы нарочно ее оставили.

Вокруг постели господствовала торжественная тишина.

Врачи смотрели на безжизненное лицо с таким состраданием и с такою безнадежностью, что миссис Чик хотела сначала оставить свое намерение. Вскоре, однако же, призвав на помощь свою храбрость и то, что называлось у нее присутствием духа, она подсела к постели и тихонько проговорила таким голосом, как будто хотела разбудить спящую:

– Фанни! Фанни!

Ни звука в ответ. Тишина нарушалась только громким тиканьем карманных часов мистера Домби и доктора Паркера Пепса.

– Фанни, дорогая! – повторила миссис Чик с принужденной веселостью, – здесь мистер Домби, он пришел навестить тебя. Не хочешь ли поговорить с ним? Надо сюда положить твоего ребенка, Фанни, твоего сына, моя милая; ты еще не видела его? А, ведь, нельзя его положить, пока ты не привстанешь. Ну, моя милая, поднатужься немножко! Ну же!

Она наклонилась ухом к постели и прислушивалась, значительно в то же время посматривая на зрителей, подняв палец вверх.

– Ну же, ну! – повторила она. – Что ты говоришь, Фанни? Я не расслышала.

Ни слова, ни звука в ответ. Часы мистера Домби и Пепса бежали взапуски.

– Что ж ты, в самом деле, милая Фанни? – говорила невестка, меняя положение и приняв серьезный тон, – я рассорюсь с тобой, если ты не встанешь. Тебе необходимо сделать усилие, быть может болезненное, мучительное усилие; знаешь, Фанни, на этом свете ничто не достается даром, и мы не должны унывать, когда так много зависит от нас. Ну же милая Фанни, попробуй, попытайся. Не то я, право, рассержусь на тебя.

Бег часов при следующей паузе дошел до свирепого неистовства: казалось, они сталкивались и колотили друг друга.

– Фанни! – продолжала Луиза, осматриваясь вокруг с возрастающим беспокойством. – По крайней мере, взгляни на меня. Открой глаза и покажи, что ты слышишь и понимаешь меня: не так ли? Ах, силы небесные, ну, что тут делать, джентльмены?

Врачи переглянулись через постель. Акушер, нагнувшись, шепнул что-то на ухо ребенку. Не поняв, девочка обратила на доктора свое совершенно бесцветное лицо и глубокие темные глаза; но не изменила своей позы.

Доктор повторил свои слова.

– Мама! – сказала девочка.

Знакомый любимый голосок пробудил луч сознания в угасающей матери. Больная открыла глаза, и легкая тень улыбки показалась на ее губах.

– Мама! – восклицал ребенок, громко рыдая. – Милая мама! О, милая мама!

Доктор тихонько отнял локоны девочки от лица и губ матери.

Увы, как спокойно они там лежали! Как мало было дыхания, чтобы пошевелить их! И бедная мать, крепко ухватившись за эту слабую ветку, отплыла в то темное, неведомое море, которое волнуется вокруг всего света.