Часть l. Первая сила и выбор

Глава 1. Поселение у гор

Ветер с Гномьих гор пах пеплом и старым железом. Он спускался по каменистым склонам, пробирался между покосившимися домами поселения и упирался в кузницу на окраине — приземистое здание из серого камня, над которым даже в полдень висело марево жара.

Кайан не слышал ветра. Он слышал только звон металла.

Молот опускался на раскалённую полосу стали — раз, другой, третий. Ритм был точным, как биение сердца. Кайан не считал удары. Его руки знали, когда остановиться, когда повернуть заготовку, когда погрузить её в масло, чтобы сталь запела и зашипела, выпуская облако едкого пара.

— Опять без рукавиц, — проворчал старый Бран, сидя на табурете у входа. — Спалишь ладони до кости, и кто тогда будет ковать?

Кайан не ответил. Он вытащил заготовку из масла, осмотрел её прищуренными глазами. Лезвие было почти готово — простой охотничий нож, заказанный одним из людей с нижней улицы. Ничего особенного. Но даже на простом ноже Кайан не позволял себе халтурить.

— Гномы сегодня приходили, — снова заговорил Бран. — Спрашивали про тот заказ для шахтёров.

Кайан положил заготовку на верстак и впервые за утро поднял взгляд.

— Пусть приходят, когда я закончу. Не раньше.

Бран покачал головой. Ему было за шестьдесят, он был сух, как старый корень, и так же упрям. Когда-то он подобрал Кайана — полузверя, получеловека, брошенного умирать на тракте, — и вырастил его как сына. Научил кузнечному делу, рунам, дал ему дом. Но даже Бран не мог дать Кайану одного — места среди людей.

— Ты опять с ними поругался? — спросил старик.

— Они смотрят на меня как на зверя, — ровно ответил Кайан. — Я не обязан быть вежливым.

— Ты не зверь.

— Для них — зверь.

Кайан вытер руки о кожаный фартук. На тыльной стороне ладони, прямо под костяшками, темнела полоска короткой серой шерсти — наследие матери, которую он почти не помнил. Такая же шерсть росла на предплечьях, на груди, на затылке, спускаясь к плечам. Глаза у него были жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у горного волка. И сколько бы он ни брился, на скулах и подбородке всегда проступала тёмная тень.

— Они думают, я кусаюсь, — сказал Кайан, подходя к наковальне. — Может, и кусаюсь. Но я не их собака.

Бран вздохнул и поднялся с табурета.

— Я пойду на рынок. К вечеру вернусь.

— Возьми зонт, — бросил Кайан. — Пахнет дождём.

Старик только отмахнулся и вышел в серый полдень.

Кайан остался один. Так было лучше всего. В тишине, среди жара и металла, он был не изгоем, не полукровкой, не «зверем с Гномьих гор». Он был просто кузнецом. Человеком, который делает вещи. И пока руки заняты работой, внутри можно было не думать о том, что болит.

Он взял молот — простой, без рун, весом в четыре с половиной фунта. Настоящий молот кузнеца. Но когда он встал к наковальне, то на мгновение задержал дыхание.

Что-то было не так.

Металл на верстаке дрожал. Сначала едва заметно, как будто кто-то невидимый тронул его пальцем. Потом сильнее. Заготовки для ножей звенели, ударяясь друг о друга. Ведро с водой у стены пошло рябью. Пол под ногами Кайана едва уловимо завибрировал.

Он опустил молот на наковальню. Наковальня ответила глухим, низким звуком, который остался в воздухе дольше, чем должен был.

— Бран? — позвал Кайан, хотя знал, что старик уже далеко.

Тишина. Только звон металла.

Он медленно подошёл к верстаку и положил ладонь на столешницу. Дерево было тёплым. Но тепло исходило не от жары кузницы. Оно шло снизу, из-под пола.

Кайан опустился на корточки и прижал руку к каменным плитам.

Земля дышала.

Толчок — слабый, но отчётливый. Как будто глубоко под горой что-то огромное перевернулось во сне и снова замерло.

— Ты чувствуешь это? — прошептал Кайан. Он говорил сам с собой, но ответ пришёл извне.

Звон металла вдруг стал громче. Все заготовки, все клинки, все руны, выбитые на мечах и доспехах, завибрировали в унисон. Кайан почувствовал, как его собственные зубы начинают ныть от этого звука.

А потом раздался треск.

В дальнем углу кузницы, за старым точильным камнем, по каменному полу поползла трещина. Широкая, с палец толщиной, она прошла через плиты, как шрам. Из неё пахнуло холодом — чужим, неправильным, как из погреба, в котором вместо овощей хранится что-то мёртвое.

Кайан отступил на шаг. Звериная часть его существа — та, что всегда спала под кожей, — вдруг проснулась и завыла. Волчий инстинкт кричал: беги.

Но кузнец внутри него зарычал в ответ.

Это его дом. Его место. Его мир.

Он не побежит.

Он медленно, шаг за шагом, подошёл к трещине и заглянул в неё.

Там, в глубине, что-то светилось. Слабый, пульсирующий свет — не тёплый, как огонь, а болезненный, как свечение гнилого дерева. Он то разгорался, то затухал, и каждый раз, когда он вспыхивал, звон металла снова становился громче.

Кайан выпрямился. Его глаза сузились, зрачки стали ещё тоньше.

— Кто бы ты ни был, — проговорил он тихо, — ты не должен был приходить сюда.

Он не знал, к кому обращается. Но он знал, что это правда.

Этот трещина не должна была появиться.

И что-то подсказывало ему: это только начало.