Цецен Балакаев

ЛЕГЕНДЫ КАВКАЗА

Содержание

«Кизлярский триптих»

– I. «Белый цветок на старом бастионе»

– II. «Горская честь»

– III. «Седьмая башня»

«Гмелин. История одной экспедиции»

«Оборотень Шелковского поста»

«Пламя над Шулой»

«Легенды балки Сутул»

– I. «Кровь на солярном круге»

– II. «Слёзы Урупа»

– III. «Книга камней»

«Аминат»

«Смерть спина к спине»

«Хранитель дольмена»

«Чёрная скала»

«Кровь на камнях башни»

«Анара, белая всадница на вороном скакуне»

«Три кавказские были»

– «Черкешенка»

– «Черкесский узел»

– «Гошанай»

«Голос Кавказа. Три рассказа об Эльбрусе»

– Рассказ первый: «Легенда о Ледяном пике»

– Рассказ второй: «Снежный крест»

– Рассказ третий: «Штурм неба»

«Герою России Магомеду Нурбагандову от имени Лесов, Гор, Степей и Рек России»

«Кизлярский триптих»

I. Белый цветок на старом бастионе

Осень 1743 года выдалась тяжёлой. За Тереком, в предгорьях, дымили костры двенадцатитысячного корпуса Надир-шаха. По крепостным валам Кизляра то и дело пробегала тревога: барабанщики выбивали дробь, солдаты Тенгинского полка заряжали фальконеты, а комендант, осунувшийся и седой, до хрипоты спорил с инженер-поручиком Стоговым, где ставить дополнительные равелины. Казалось, сама земля гудит от приближающейся войны.

Но внутри крепости, за шестиметровыми стенами, жизнь всё ещё теплилась. Горели свечи в каменной церкви, на плацу муштровали новобранцев, а у колодца всегда толпились женщины с вёдрами. Именно там, у студёной воды, впервые встретились двое.

Она звалась Айшат. Дочь старого узденя, чей род ещё помнил персидские походы Петра Великого. Чёрные, как ночной Терек, волосы падали на плечи, а глаза, огромные и влажные, отражали тревожное пламя костров. С детства она слышала сказания о Кизляре: как Пётр, проезжая, назвал эти места «ключом к востоку», как рубили здесь лес для первых укреплений и как кровь смешалась с землёй так, что даже полынь у стен горчит по-особенному.

Он был русским офицером, поручиком Ильёй Нечаевым. Военная косточка – от прадеда, громившего шведов, – сочеталась в нём с совершенно невоенной душой. Илья служил в Тенгинском пехотном, но в часы затишья, вместо того чтобы играть в карты с товарищами, сидел на бастионе и смотрел на закат. Он запоминал, как ложится тень от гор на равнину, как ветер гонит пыль по степи и как пахнет Терек – терпко, свежо, обещанием.

– Почему ты смотришь на горы, вашблагородь? – спросил его однажды старый казак Михай. – Там вражья сила. Шаховы люди.

– Нет, отец Михай, – тихо ответил Илья, – там красота. Зачем нам воевать с красотой?

Старый казак только сплюнул в пыль, но осенил себя крестом. «Чудной, – подумал он, – но такие, чудные, и живут дольше всех».

Их встреча у колодца была случайной. Айшат шла за водой, споткнулась о камень, и тяжёлый глиняный кувшин выскользнул из рук. Илья, проходивший мимо, подхватил его в тот миг, когда тот уже летел к земле. Он улыбнулся – широко, по-мальчишески – и протянул кувшин. Она взяла, и пальцы их на мгновение соприкоснулись. Июльский зной показался ей ледяным, а вода в кувшине – огненной.

С того дня они встречались тайно. У северной стены, где крепость смыкалась с Тереком, заросший диким виноградом бастион прятал их от чужих глаз. Он дарил ей полевые цветы, которые собирал за рвом, рискуя нарваться на шальную стрелу, а она учила его горским песням. Пел он, правда, скверно – казаки в карауле покатывались со смеху. Но она не смеялась. Она слушала.

– Илья, – шептала она, произнося его имя с мягким гортанным оттенком, – говорят, белый царь строил здесь крепость, чтоб оградить нас от бед. А крепость оградила нас друг от друга. Разве так должно быть?

– Всё будет, Айшат, – отвечал он, касаясь её руки. – Переждём эту войну. Я напишу государю. Мы уедем на север, где белые ночи. Там нет гор, но есть бескрайние поля. Ты будешь смеяться, и ветер будет носить твой смех по всей земле.

Она верила. Как может верить только девушка, выросшая среди сказаний о храбрых джигитах и прекрасных царевнах. Но в крепости не было места сказкам.

Старый уздень, отец Айшат, пришёл к коменданту крепости князю Василию Елисеевичу Оболенскому. Лицо его было каменным.

– Бригадир, твой офицер позорит мой род, – сказал он. – Если он не уйдёт, я уйду к Надир-шаху и открою ворота. Я знаю все ходы под стенами. Ты думаешь, я боюсь твоих пушек?

Князь Оболенский побледнел. Он знал, что в крепости есть предатели, что шах обещает горы золота за головы русских. Ссориться с узденем было смерти подобно. Илью вызвали на совет.

– Поручик, – сказал князь сухо, – твоя голова и моя голова, и головы пяти сотен солдат зависят от твоего благоразумия. Забудь девку.

– Не могу, – ответил Илья, и голос его звучал твёрже, чем когда-либо. – Я скорее сложу голову под стенами, чем забуду.

– Тогда выбирай: трибунал или сабля её отца.

Ночью они встретились у Терека. Ветер нёс холод с вершин, и вода плескалась о каменный сход. Айшат плакала, прижимаясь к его груди.

– Бежим, Илья, – шептала она. – Бежим в горы. Там нас не найдут. Я знаю тропы, которые не знают даже орлы.

– Нельзя, – качал он головой. – В крепости – мои братья. Мои солдаты. Я не имею права. Служить и погибнуть здесь – дело чести.

– Тогда я останусь с тобой. И умру с тобой.

Он взял её лицо в ладони. В темноте её глаза казались двумя серыми камнями, омытыми дождём. Он поцеловал её – первый и последний раз. Поцелуй был солёным от слёз, горьким, как полынь у крепостных стен, но сладким, как весть о мире.

– Помни, – сказал он, – пока ты жива, я жив. Где бы я ни был.

На рассвете Илья Нечаев отправился к отцу Айшат. Он принёс ему свою саблю – отцовскую, с выгравированной датой «1722» – годом Персицкого похода Петра. Он отдал её в руки старцу.

– Если я обманул твою дочь, – сказал он, – убей меня этим клинком. Но пока я жив, я буду беречь её честь и твою честь. И честь этой крепости.

Уздень долго смотрел на саблю. Потом перевёл взгляд на поручика – молодого, бледного, но с горящими глазами. И старый воин, бившийся и с персами, и с турками, и с самим временем, усмехнулся в седые усы.

– Ты глупый, русский, – сказал он. – Простой и наивный. Но такие, как ты, не предают. Айшат будет ждать. Если война нас не убьёт, я сам приведу свою дочь.

В тот день многотысячные шахские войска начали отступление. Узнав, что Кизляр укреплён так, что даже камни здесь стреляют, Надир увёл свой корпус в горы. Говорили, ему приснился дурной сон – будто Пётр Великий стоит на бастионе и держит в руках саблю, на которой начертано: «Кизляр не падёт».

Персы ушли в горы, но в единственном случае на перевале погиб русский офицер. Поручик Нечаев и старый казак Михай неспешно возвращались из ночного пикета, когда с гор прилетела отравленная стрела. Она вонзилась поручику под правую лопатку.

Илья охнул и отпустил повод. Конь, почуяв свободу, помчал по каменистой тропе, высекая искры из-под копыт, и ветер свистел в ушах, заглушая хриплый крик Михая. Старый казак, видавший смерть в десятках обличий, пришпорил своего жеребца и ринулся следом. Он догнал обезумевшего коня уже у самого обрыва, где Терек внизу ревел, разбиваясь о валуны. Михай перехватил поводья, осадил скакуна и стащил Илью на землю.

– Держись, поручик! – прорычал он, вырывая из ножен кинжал. – Яд! У них всегда яд на стрелах!

Он рванул мундир, обнажил рану – чёрную, с синими прожилками, расползавшимися под кожей, как змеи. Не раздумывая ни секунды, Михай выдернул стрелу, сжал губами края раны и принялся отсасывать отраву, сплёвывая густую, липкую кровь на камни. Вкус был горьким, как полынь, и жёг горло. Казак плевал до тех пор, пока кровь не начала алеть, очищаясь от черноты.

– Полегчает, Илюша, – прошептал он, перевязывая рану рваной рубахой. – Мы уйдём. Найдём убежище. Дождёмся своих. Твоя девка обнимет тебя.

Они долго не могли выйти из убежища – узкой расселины в скале, куда Михай оттащил раненого. Снаружи то и дело слышались гортанные голоса и цокот копыт. Персы и немирные черкесы прочёсывали окрестности, надеясь найти того, кто не доехал до крепости. Двое суток старый казак сидел у входа, сжимая в руке саблю, и слушал ночь. Илья метался в бреду, звал Айшат, твердил о белых ночах, о бескрайних полях, по которым она будет бежать босиком...

Только на третьи сутки русский отряд, посланный на поиски пропавших, наткнулся на расселину. Казаки подобрали обессилевшего, но живого Михая и бездыханное тело поручика. Илья не пришёл в сознание ни разу. Яд успел сделать своё чёрное дело.

Айшат прибежала в лазарет, когда его уже обмывали для погребения. Она стояла у дверей, сжимая пальцами деревянный косяк так сильно, что щепки впились в ладони.

– Я это знала, – сказала она, и голос её был сухой, как степной ветер. – Был знак. Я видела сон. Он плыл по Тереку на белом коне, а конь был без головы. Я знала.

Ей не дали войти. Она прождала у дверей до самого утра, когда тело поручика вынесли в походной шинели, с саблей на груди. Айшат подошла, коснулась его холодного лба губами и прошептала что-то на своём языке – так тихо, что никто не расслышал. Старый Михай, стоявший рядом, отвернулся и перекрестился. Он видел много смертей, но таких глаз – чёрных, пустых и одновременно горящих, – не видел никогда.

Тело предали земле за крепостной стеной, у самого Терека, где когда-то рос дикий виноград и где они поцеловались в последнюю ночь.

Айшат ушла к скалам на рассвете.

Она шла долго, босиком по острой гальке, и кровь оставляла след на камнях. Над ней кружили орлы, приняв её за раненую горную серну. На самом высоком утёсе, откуда Терек кажется серебряной ниткой, она остановилась, подняла руки к небу и крикнула что-то ветру – может быть, имя, может быть, проклятие, может быть, прощание.

Говорят, в тот миг солнце погасло за тучей, и по крепостной стене пробежал странный холод. Михай, чистивший у ворот свою саблю, вдруг поднял голову и выронил клинок. Он не слышал всплеска – слишком далеко было до скалы. Но он почувствовал, как что-то оборвалось в груди, будто вместе с девушкой с обрыва сорвался и кусочек его собственной души.

– Господи, – прошептал он, – прими их обоих. Там, наверху, им будет легче.

Тело Айшат не нашли. Терек унёс его в Каспий, к тем самым водам, которые когда-то бороздили корабли Петра. С той поры у скалы, где она шагнула в вечность, весной расцветают белые цветы. Местные говорят – это её след. Невеста, не дождавшаяся жениха, застыла в камне и цветёт для него каждую весну.

В Кизлярской крепости осталась легенда. Её рассказывали по ночам у костров, передавая из уст в уста. О поручике, который не предал любви ради крепости, и о девушке, которая не захотела жить без него. В неё верили солдаты, когда шли в бой; её вспоминали матери, когда провожали сыновей; её шептали девушки, глядя на Терек.

Шли годы. Строительство крепости продолжалось – по проекту инженер-генерала барона Любераса, птенца гнезда Петрова, выросли новые бастионы, углубились рвы. Но у северной стены, где дикий виноград до сих пор обвивает старый камень, старики до сих пор шепчут историю о поручике и горянке. Говорят, если встать в полночь у Терека, можно услышать звон клинков и тихий девичий смех, вплетённый в шум воды. И ещё говорят, что иногда по утрам на бастионе находят белый цветок, который никто не сажал. Он пахнет полынью и солью. И горем. И любовью.

II. Горская честь

Крепость Кизляр, 1830-е годы

Осень выдалась тревожной. За Тереком, в чеченских аулах, гасили костры и прятали женщин в башни – Гази Мухаммед собирал войско. Говорили, чёрные вороны кружат над Кизляром с самого утра, и старый казак Трофим, сидя на валу, хмуро крестился:

– Не к добру это, станичники. Птица чёрная – вестница беды.

Никто не слушал его, кроме двоих – молодого сотника Алексея Воронцова и его верного денщика Пантелея. Алексей недавно прибыл из Петербурга, где учился в кадетском корпусе. Он был молод, горяч и верил, что война – это подвиги и награды. Пантелей, старый служака с седыми усами и шрамом через всю щёку, знал правду: война – это грязь, кровь и женские слезы.

Той ночью вороны не обманули.

Гази Мухаммед ворвался в Кизляр с востока, когда гарнизон спал. Его отряды – чеченцы, черкесы, лезгины – рассыпались по улицам, как стая голодных волков. Горели дома, кричали женщины, и в этом аду русские солдаты, выскакивая из казарм, строились в каре и отстреливались, теряя товарищей одного за другим.

Алексей Воронцов бился у ворот, рубя саблей налево и направо, когда Пантелей схватил его за плечо:

– Сотник! Беда! Машеньку увели!

Машенька была дочерью полкового священника – семнадцатилетняя, светловолосая, с глазами цвета неба над Тереком. Алексей любил её с той минуты, как впервые увидел у колодца: она мыла яблоки, и вода стекала по тонким пальцам, а он стоял как вкопанный и не мог вымолвить ни слова.

– Куда? – закричал он, бросаясь за Пантелеем.

– За стену! Черкесы уводят! Человек десять, не меньше!

У южной стены, там, где крепостной ров был мельче, Алексей увидел их. Всадники в чёрных бурках уносились в степь, а между ними мелькнуло белое – Машенькино платье. Она обернулась, и в лунном свете он успел заметить её глаза – огромные, полные ужаса.

– Не отдам! – Алексей вскочил на коня, но Пантелей преградил ему путь.

– Стой, барин! Один против десятка? Убьют и не помянут!

– Тогда нас трое! – раздался скрипучий голос.

К ним подъехал Трофим – старый казак, видавший и Суворова, и Наполеона. Он был вооружён шашкой, длинным кинжалом, старым штуцером и злым прищуром.

– Трое против десятерых – уже похоже на справедливость, – усмехнулся он. – Ну что, сотник, выручать красавицу будем или как?

Алексей посмотрел на стариков. Пантелей – хромой, с больными коленями, но с руками, способными задушить медведя. Трофим – седой, как лунь, но глаз острый, как у сокола. И он, молодой, с горячим сердцем и саблей отца.

– Будем, – сказал он. – Или умрём.

Они скакали всю ночь. Степь под копытами гудела, ветер свистел, и Трофим, припадая к луке, читал следы:

– Вон туда, к ущелью. Там у них аул. Успеют до утра – зарежут девку, как барашка, или продадут в гарем. Не успеют – будем биться.

К рассвету они нагнали черкесов у узкого ущелья, где дорога сужалась между скалами. Всадники спешились, развели костер, и Машенька сидела у камня, связанная, в разорванном платье. Алексей увидел её и едва не закричал от ярости – один из черкесов, рослый, с чёрной бородой, держал её за волосы и что-то говорил, смеясь.

– Трофим, ты – влево, за камни, – скомандовал Алексей, – Пантелей – сюда, прикроешь отход. Я иду прямо на вожака.

– А если убьют? – спросил Пантелей.

– Значит, судьба.

Он шёл медленно, сабля наголо, и черкесы, услышав шаги, вскочили. Десять пар глаз уставились на одинокого русского офицера. Главарь, тот, с чёрной бородой, оттолкнул Машеньку и шагнул вперёд.

– Ты один, гяур, – сказал он на ломаном русском. – Зачем пришёл? Умрёшь.

– Девушку отдай, – ответил Алексей, – и я уйду. Ты храбрый воин, я видел, как ты бился у ворот. Но честь горца позволяет воевать с женщинами?

Черкес усмехнулся. Но в глазах его мелькнуло что-то странное – уважение? Сомнение?

– Что ты знаешь о чести, презренный гяур? Вы приходите на наши земли, строите крепости, изгоняете имамов. А мы защищаем свой дом.

– Я не воевать с тобой пришёл, – Алексей шагнул ближе, – я пришёл за ней. Она – не воин, не сила, не оружие. Она – дочь. Сестра. Невеста. И если ты убил её жениха, которого ещё нет, ты – не воин. Ты – разбойник.

Черкес задумался. Вокруг зашептались его товарищи – старики с седыми бородами, юноши с горящими глазами. Они тоже понимали по-русски. Один из них, самый старый, с лицом, изрезанным морщинами, заговорил на своем языке, быстро и горячо. Черкес слушал, хмурился.

– Мой отец говорит, – произнёс он наконец, – что ты прав. Девушка не воин, не джигит. Но мы взяли её в бою, и по закону она – наша добыча. Если я отпущу её, я опозорю род. Скажи мне, гяур, ты сражаешься за неё?

– Да, – твёрдо ответил Алексей.

– Тогда бейся со мной один на один. Я – Каншау, сын Асланбека. Если я убью тебя – она останется моей. Если ты убьёшь меня – забирай её и уходи с миром. Клянусь Аллахом и бородой моего отца.

Алексей посмотрел на Машеньку. Она плакала, губы её шевелились: «Нет, Алёшенька, не надо...». Но он не мог отступить.

– Я принимаю твой вызов, Каншау.

Они сошлись на узкой тропе, между пропастью и скалой. Сабли звенели, искры летели, и черкесы, и казаки смотрели затаив дыхание. Каншау был сильнее и опытнее – он бился с детства, и каждый удар его был смертельным. Но Алексей был быстрее. Он уходил от ударов, кружился, как горный баран, и искал брешь в обороне противника.

Трофим, припав к камню, сжимал свой штуцер.

– Пантелей, – шепнул он, – если он завалит сотника, я стреляю. Будь что будет. Честь честью, а девку жалко.

– Не стреляй, – шепнул в ответ Пантелей, – гляди...

Черкес сделал выпад, целя в горло. Алексей ушёл вниз, нанес удар в плечо – и клинок, скользнув по кольчуге, вонзился в предплечье Каншау. Сабля выпала из его руки. Через мгновение острие сабли Алексея уперлось прямо в грудь поверженного врага.

– Убей меня, гяур, – выдохнул Каншау, стиснув зубы. – Я проиграл.