©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке.

Гость Дракулы

Когда мы пустились в путь, над Мюнхеном ярко сияло солнце, а воздух был напоен тем особенным ликованием, что знаменует начало лета. Перед самым отправлением герр Дельбрюк, метрдотель отеля «Катр-Сезон», где я остановился, вышел к экипажу с непокрытой головой. Пожелав мне приятной поездки, он задержал руку на дверце кареты и наставительно произнес, обращаясь к кучеру:

– Постарайся вернуться засветло. Небо чистое, но в северном ветре чувствуется холод – верная примета, что может внезапно разразиться буря. Впрочем, я уверен, вы не задержитесь.

Тут он улыбнулся и прибавил:

– Ведь ты знаешь, какая сегодня ночь.

Иоганн ответил с нарочитой значительностью:

– Да, господин.

Он коснулся полей шляпы и тотчас тронул лошадей.

Когда мы выехали из города, я жестом велел ему остановиться и спросил:

– Скажи-ка, Иоганн, что это за ночь сегодня?

Он перекрестился и коротко бросил:

– Вальпургиева ночь.

Затем он извлек свои часы – массивную серебряную «луковицу» размером едва ли не с репу, – взглянул на циферблат, нахмурился и с явным нетерпением пожал плечами. Я понял, что он безмолвно выражает недовольство столь досадной задержкой, и откинулся на сиденье, лишь дав знак ехать дальше. Он тотчас погнал лошадей быстрее, словно стремясь наверстать упущенные минуты.

Время от времени кони вскидывали головы и с подозрением втягивали воздух. В такие мгновения я и сам невольно оглядывался с безотчетной тревогой. Дорога была пустынна: мы ехали по высокому, продуваемому ветрами плато. И вот, пока мы двигались вперед, я заметил боковую тропу – малоезженую, уходившую вниз, в узкую извилистую долину. Она выглядела столь маняще, что я, даже рискуя вызвать досаду кучера, велел остановиться. Когда Иоганн натянул вожжи, я объявил, что хочу проехать именно туда.

Он принялся отговаривать меня на все лады, беспрестанно крестясь. Это лишь сильнее распалило мое любопытство. Я засыпал его вопросами, но он отвечал уклончиво и каждый раз с упреком поглядывал на часы. Наконец я сказал:

– Послушай, Иоганн, я намерен поехать по этой дороге. Я не требую, чтобы ты сопровождал меня против воли, но объясни, почему ты сам так не хочешь туда ехать? Вот и все, о чем я прошу.

В ответ он столь стремительно соскочил с козел, словно его выбросило какой-то силой. Умоляюще простерев ко мне руки, он стал заклинать меня отказаться от этой затеи. В его речи немецкие слова так перемешивались с английскими, что я понимал общий смысл лишь с огромным трудом. Казалось, он отчаянно хочет сообщить нечто важное – и сама эта мысль приводила его в ужас. Всякий раз он спохватывался, крестился и повторял одно:

– Вальпургиева ночь!

Я попытался было спорить, но трудно убедить человека, языка которого не знаешь. Преимущество явно оставалось за ним: хотя он и пытался говорить по-английски – на грубом и ломаном наречии, – при малейшем волнении он сбивался на родную речь, не забывая поминутно сверяться с часами.

Тут лошади снова заволновались, принюхиваясь к ветру. Увидев это, Иоганн смертельно побледнел, тревожно огляделся и вдруг бросился вперед. Схватив коней под уздцы, он отвел их шагов на двадцать в сторону. Я последовал за ним и спросил о причине столь странного маневра. Вместо ответа он перекрестился, указал на место, где мы только что стояли, провел рукой крест в сторону боковой дороги и произнес – сперва по-немецки, а затем по-английски:

– Там похоронен… тот, кто сам лишил себя жизни.

Я вспомнил старинный обычай хоронить самоубийц на перекрестках дорог.

– А! Понимаю, самоубийца. Как любопытно!

Но, признаться, я решительно не мог взять в толк, почему это так пугает животных.

Пока мы разговаривали, откуда-то издалека донесся странный звук – не то лай, не то протяжный визг. Он доносился издалека, но лошади пришли в совершенное неистовство, и Иоганну стоило немалых трудов их усмирить. Он был бледен как полотно и прошептал:

– Похоже… на волка. Но волков здесь давно не видели.

– Вот как? – переспросил я. – Разве не говорили, что совсем недавно они подходили к самому городу?

– Давно, очень давно, – отозвался он. – Весной и летом. Но в снежную пору волки забредали сюда и не так давно.

Пока он успокаивал лошадей, по небу быстро поплыли тяжелые тучи. Солнце скрылось, и нас коснулось ледяное дыхание ветра. Впрочем, это было лишь мимолетное предостережение, а не сама буря, ибо солнце тут же выглянуло вновь. Иоганн, прикрыв глаза ладонью, всмотрелся в горизонт и произнес:

– Снежная буря… она скоро будет здесь.

Затем он снова посмотрел на часы и, крепче перехватив вожжи – лошади всё еще били копытами и беспокойно мотали головами, – взобрался на козлы, всем видом показывая, что время ехать дальше.

Но во мне проснулось упрямство.

– Скажи, – спросил я, указывая в сторону долины, – что это за место там, внизу? Куда ведет эта тропа?

Он снова перекрестился и, пробормотав молитву, ответил:

– Нечистое место.

– Что именно там нечисто? – не отступал я.

– Деревня.

– Так там есть деревня?

– Нет, нет. Уже сотни лет там никто не живет.

Любопытство мое окончательно разгорелось.

– Но ты сам сказал, что там была деревня.

– Была.

– А что же с ней стало?

Тогда он пустился в долгий рассказ на путаной смеси языков. Я не мог разобрать всех деталей, но суть уловил: много веков назад люди там начали умирать, а после их погребения из-под земли стали доноситься жуткие звуки. Когда же могилы вскрыли, тела мужчин и женщин оказались розовыми и свежими, словно у живых, а губы их алели от крови. Желая спастись, жители бежали прочь – туда, где живые были живыми, а мертвые – мертвыми, а не… чем-то иным.

Последних слов он явно страшился. Чем дальше он повествовал, тем сильнее возбуждался. Казалось, собственная фантазия целиком завладела им. В конце его охватил настоящий приступ ужаса: лицо побелело, на лбу выступила испарина, он дрожал и озирался так, словно ожидал увидеть среди яркого света на этой пустынной равнине некое кошмарное присутствие. В порыве отчаяния он вскрикнул:

– Вальпургиева ночь! – и указал на карету, требуя, чтобы я сел.

Тут во мне заговорила английская кровь. Я отступил на шаг и отчеканил:

– Ты боишься, Иоганн, ты просто трусишь. Поезжай домой. Я вернусь один – прогулка пойдет мне на пользу.

Дверца экипажа оставалась распахнутой. Я взял с сиденья свою дубовую трость, которую всегда брал в торжественные выезды, захлопнул дверцу и указал назад, в сторону города:

– Возвращайся, Иоганн. Вальпургиева ночь – не преграда для англичанина.

Лошади теперь выказывали еще большее беспокойство, а Иоганн из последних сил старался их удержать, горячо заклиная меня не совершать подобного безумства. Мне было искренне жаль беднягу – настолько непритворным был его страх, – и все же я не мог сдержать улыбки. К этому времени он почти совсем перестал говорить по-английски. Охваченный тревогой, он позабыл, что мой родной язык – единственная нить, связывавшая нас, и теперь возбужденно тараторил по-немецки. В конце концов, это стало утомительным. Вновь указав ему направление – к городу, – я развернулся и зашагал по боковой дороге в глубь долины.

Иоганн в отчаянии взмахнул рукой и направил экипаж обратно к Мюнхену. Опершись на трость, я провожал его взглядом. Некоторое время карета медленно двигалась по дороге; но вдруг из-за гребня холма показался какой-то человек – высокий и худощавый. На таком расстоянии я не мог разглядеть ничего более. Стоило ему приблизиться к лошадям, как те в ужасе шарахнулись, принялись брыкаться и пронзительно заржали. Иоганн не сумел сдержать их: обезумев от страха, кони понесли вскачь. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, а когда вновь поискал глазами незнакомца, тот уже исчез.

С легким сердцем я свернул на ту самую боковую дорогу, уводившую в сумрачную долину, против которой так возражал Иоганн. На мой взгляд, для его опасений не было ни малейших причин; полагаю, я прошагал часа два, не считая ни миль, ни минут и, разумеется, не встретив по пути ни единой живой души, ни единого крова. Край этот пребывал в полнейшем запустении. Впрочем, осознал я это не сразу, лишь когда дорога обогнула поворот и я наткнулся на редкую кромку леса, ко мне пришло понимание, что все это время я шел сквозь какую-то безотчетную, гнетущую пустоту.

Я присел отдохнуть и огляделся. Мне показалось, что стало значительно холоднее, чем в начале пути; в воздухе словно разливался тихий вздох, а порой высоко над головой слышался приглушенный рокот. Подняв глаза, я увидел, как по небу с севера на юг стремительно несутся огромные, плотные тучи. В вышине явно назревала буря. Я почувствовал озноб и, решив, что это лишь следствие остановки после быстрой ходьбы, вновь двинулся в путь.

Местность становилась все более живописной. Ничто в ней не поражало воображения по отдельности, но все вместе было исполнено тихой прелести. Я мало думал о времени и превратностях погоды, пока сгустившиеся сумерки сами не напомнили о себе. Тогда я начал прикидывать, как буду возвращаться. Дневной свет угас; воздух ледянел, а бег туч в вышине делался все стремительнее. Их сопровождал далекий шум, подобный гулу горного потока, сквозь который время от времени прорывался некий таинственный крик, что я поначалу принял за волчий вой. На мгновение я заколебался, но, вспомнив свое обещание непременно увидеть брошенную деревню, продолжил путь. Вскоре передо мной открылась широкая равнина, со всех сторон окруженная холмами. Их склоны поросли лесом, который спускался к самой низине, сгущаясь в рощи в ложбинах и на пологих откосах. Взглянув на изгиб дороги, я увидел, что она упирается в одну из таких густых чащ и исчезает в ней.

Внезапно по воздуху пробежала холодная дрожь, и пошел снег. Вспомнив о милях пустынной земли, оставшихся позади, я поспешил вперед, надеясь найти укрытие в лесу. Небо темнело на глазах, снег валил всё гуще и тяжелее, пока всё вокруг не укрылось сверкающим белым саваном, края которого терялись в мутной мгле. Дорога здесь была скверная, едва различимая, и на открытых местах ее границы угадывались с трудом; вскоре я понял, что сбился с пути: под ногами исчезла твердая колея, и я стал вязнуть во мху и жухлой траве. Ветер крепчал, налетая с яростной силой, так что мне приходилось почти бежать, сопротивляясь его порывам. Воздух стал ледяным, и, несмотря на движение, я начал замерзать. Снежные хлопья кружились в неистовом танце, я едва мог открыть глаза. Изредка небо раскалывали ослепительные молнии, и в их вспышках я видел впереди темную массу деревьев – по преимуществу тисов и кипарисов, – стоявших в лощине среди снегов.

Вскоре я уже был под сенью деревьев, где в относительной тишине слышал лишь стон ветра в вершинах. Мало-помалу чернота бури слилась с ночным мраком. Непогода, казалось, начала стихать: налетали лишь редкие яростные шквалы. И в эти мгновения странный волчий вой подхватывался множеством голосов, доносившихся со всех сторон. Порой сквозь плотную завесу бегущих облаков пробивался случайный луч луны; он озарял окрестности, и я видел, что стою на опушке густой тисовой и кипарисовой рощи. Снегопад прекратился, и я вышел из-под защиты ветвей, чтобы осмотреться. Мне пришло в голову, что среди руин, мимо которых я проходил, мог сохраниться хоть какой-то дом, способный дать временный приют. Обходя рощу, я обнаружил низкую стену и вскоре наткнулся на пролом в ней. Здесь кипарисы выстроились в аллею, ведущую к некоему квадратному строению. Но едва я это заметил, как луна вновь скрылась за тучами, и я побрел вперед почти на ощупь. Ветер, должно быть, стал еще холоднее, ибо меня била дрожь; тем не менее я упорно шел, надеясь на кров.