«Война — область недостоверного: три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности…»

Карл Фили́пп Го́тлиб фон Кла́узевиц

Глава первая

в которой кажется, что туман начинает сгущаться

По коридору, края которого терялись в грязных сумерках, разнесся протяжный колокольный звон. Такой глубокий и низкий, что от стен, выкрашенных казенной синей краской, отклеились и медленно поплыли вниз невесомые искорки изморози. Немного покружившись, они приземлились на узорчатый керамический ковер и погасли.

Вместе с ними погасла и масляная лампа, предусмотрительно прихваченная Следователем из пустующей сторожки. Вот еще… Эдак теперь все ноги попереломаешь. Бывший писарь — как бишь его звали… тот, разжалованный ныне в сторожа, — сделал все, что было в его силах — проложил по обледеневшему коридору кривую дорожку из неотесанных сосновых досок. Его старания пошли прахом — доски тут же покрылись толстым слоем льда, и ходить по ним стало еще опаснее, чем по скользкой плитке.

Ориентируясь на путеводную звезду некогда огромного, но теперь наполовину забитого фанерой окна, Следователь кое-как добрался до лестницы. Кряхтя и чертыхаясь, спустился на цокольный этаж по широким кварцевым ступеням и навалился на щедро обитую войлоком дверь.

В присутствии было довольно тепло. Под ногами кисла черная снежная грязь, а пар изо рта больше не клубился густыми облаками — превратился в едва заметную туманную дымку. Узкий, не чета прежнему, коридор слабо освещали рожки газового освещения, но смотреть было совершенно не на что. Длинные черные лавки, бесконечные ряды пестреющих разномастным утеплением дверей — и ни души. Хотя нет, вон в дальнем углу шевельнулась черная бесформенная тень — сгорбившийся и закутанный в ватный тулуп караульный. Он же по случаю и конюх, и посыльный. Даже с такого расстояния чувствовалось, что тулуп пахнет.

Следователь поморщился и направился к двери приемной, но тут внезапно стало темно. Совсем. Газовые рожки, не сговариваясь, ярко вспыхнули и тут же погасли. Всего на секунду — но по телу привычно прокатилась волна колючих мурашек; уши под форменной фуражкой запылали огнем, а сердце гулко забарабанило по ребрам. Но вот щелкнули пьезоэлементы, послышалось приглушенное шипение, и тусклый свет вернулся. Следователь медленно опустился на лавку. Что же это с ним такое? Уж и не припомнить, когда началось…

— Господин ротмистр! — раздалось вдруг откуда-то словно бы издалека. — Вы в порядке? Не зашиблись хоть?

Следователь медленно поднял голову. Слегка расплываясь в неясном подрагивающем свете, возле него стоял молодой экспедитор при делопроизводстве, только недавно заступивший на службу. До этого он, кажется, числился регистратором. Вот что, что ему отвечать?

— Ах беда, — вяло всплеснул руками чиновник. — На вас лица нет. Сколько раз я говорил его превосходительству, нельзя в таких условиях службу справлять… А то что же это, доски…

Он говорил медленно и монотонно, никак не желая оставить Следователя в покое. Тот пробормотал в ответ что-то невнятное и с трудом поднялся с лавки. Нужно было поскорее сбежать в приемную. Вот уже и караульный зашевелился, высунулся из тулупа и принялся утробно икать:

— Чево… Вашбродь!

Встать-то Следователь встал, но тут выяснилась новая проблема: совершенно вылетело из головы, какой по нумеру кабинет ведет к полковнику. От этого снова начало подступать к горлу — пустое, черное, безразлично-холодное. Неожиданно выручил экспедитор:

— Вы же к его превосходительству? Так вы проходите, проходите, я дверку попридержу. Ах, что же это у нас делается…

Полковника было не узнать — так сильно подкосили его последние времена. Из-под синего воротничка торчала высохшая кадыковатая шея, сквозь прилизанные редкие волосы поблескивали островки залысин. Он бессильно привалился к массивной стенке пустого книжного шкафа, прижимая к уху слуховую трубку телефонного аппарата. Другую руку он держал на лбу, и Следователь зачем-то последовал его примеру — приложил холодную тыльную сторону ладони к мокрому от испарины лицу. Полковник поднял на него свои выцветшие за время бессонных дней глаза, но истолковал его движение неверно; скривился и брезгливо махнул рукой — проходите, мол, уже, не до церемониала. Кивнул на стул, а затем на батарею парового отопления.

Следователь бросил на него благодарный взгляд, снял фуражку и придвинул тяжелый стул к теплым, пахнущим сыростью трубам.

— … так что не извольте беспокоиться, — пищала тем временем трубка, — с телеграфом мы мигом управимся! Не дольше чем через неделю восстановим в лучшем виде. Есть у нас один человечек — чудо, а не человечек, право слово…

Полковник скривился еще пуще и с трудом пробормотал:

— А что же эта ваша хваленая… радиотелефония? С ней тоже какая-нибудь… оказия?

Трубка затрещала, зашипела, и сквозь шум донеслись редкие обрывочные оправдания:

— … не могу знать… не по нашему ведомству… право слово, ваше превосходительство…

Связь с каждым словом делалась все хуже и хуже, и дослушивать его превосходительство не стал — с тихим стоном шмякнул трубкой о крючок и медленно опустился в кресло. Какое-то время он молча глядел на повязанную тесемкой бледно-персиковую папку, а затем наконец вздохнул:

— Вторую неделю дальше «Искры» — ни слуху ни духу. Ничего! Ни тебе телеграф, ни радио — ничего не берет. Померзли они там все, что ли, к чертям…

Он пожевал губами и усмехнулся:

— И знаете что? Я ведь, голубчик, уже и в Главный штаб, и в Военную канцелярию отписывал. Говорю, ладно мы; наше жандармское дело маленькое, а что будете делать, ваше высокопревосходительство, если с фронтом чего, а? А локти кусать будете, вот что.

Следователь, до того сидевший, понуривши голову, вдруг внимательно заглянул в пустые серые глаза страдальца и тихо произнес:

— Ваше превосходительство… — Тут он запнулся, подбирая слова, но решил обойтись без экивоков. — Вы бы отдохнули маленько. Я ничего, я подожду, если дело не срочное…

Полковник откинулся в кресле и снова приложил руку ко лбу.

— Дело срочное, — заметил он едва слышно, — но вы, пожалуй, правы. Вы тоже пока, того, располагайтесь…

Он еще не договорил фразы, а рука его уже безвольно упала на подлокотник; острый подбородок уперся в грудь. Спустя несколько секунд из кресла послышалось тихое беспокойное посвистывание. Тогда Следователь расстегнул тугую пуговицу на воротничке и прижался боком к горячей батарее.

А ведь и правда — что же это делается, думал он, глядя в грозно выпученные глаза Председателя на покосившемся на сторону портрете. Как такое вообще может быть — чтобы в военное время — в суровое, беспощадное, единственно важное время… Тогда, когда каждая крупица человеческого тепла должна быть вложена в общий котел Победы, когда на карту поставлено буквально все, что у них еще осталось…

Следователь нахмурился. Нет, не так; дело даже не в этом, а в том, что выходила какая-то уже совершеннейшая ерунда. Добрая четверть северной ветки лежит без связи — это, конечно, катастрофа, но то район уже прифронтовой, чего удивляться. Артиллерия там, говорят, свирепствует, летучие отряды косорылых бродят как у себя дома… да чего уж таить — и наших товарищей-революцьйонеров хватает. Тревожило другое. Да, случиться может всякое, тем более в жестокой войне на выживание, но… две недели? И еще недельку подождать? Да за это время враг втихомолку порежет фланги, перебьет все наши транспортные артерии и вырвется на оперативный простор! И тогда встречать его будем уже по меньшей мере на линии «Вспышки», а то и чего похуже. Эх, а ведь там и укреплений-то наверняка не нарыли за все это время… Ей-богу, не нарыли.

Черные, как всегда, слегка навыкате глаза Председателя смотрели строго и словно бы испытующе, а тонкие губы сжимались в едва заметной усмешке. Следователь нахмурился и отвел глаза. Кем это вы себя возомнили, господин штабс-ротмистр? Неужто без ваших стратегических талантов никак не справятся? Конечно, наверху сплошь бардак и раздор, но все же сколько лет подряд фронт держали — ни пяди не сдали; а вот тут без вас не сдюжат, как же. Нет, уж извольте заняться прямым своим делом — носом в землю, и вперед по следу. Судьбы государства оставьте кому по должности полагается; равно как и метлу — дворнику, а винтовку — солдату.

Следователь вдруг представил себе этого самого солдата. Он сидел скрючившись в три погибели над слабым огоньком траншейной свечи; по промерзшим земляным скатам уходили в небо кривые черные трещины. Вот по окопу, сплошь усеянному такими же застывшими в тишине фигурками, будто бы пошло некое движение: словно волна на воде, по всему зигзагу позиции прокатилось беспокойство. Что-то сейчас произойдет; солдаты это чувствуют — кончиками пальцев, волосками на коже…

Следователь вздрогнул и открыл покрасневшие от дремоты глаза. Кабинет тоже слегка дрогнул, звонко задребезжал серебряный подстаканник на столе. Потом еще. И еще... Где-то там — за массивными, еще доповоротной конструкции стенами Жандармского управления — прорывал туман тяжело груженый торфом железнодорожный состав Трансполярного экспресса.

— Впрочем, это не наше с вами дело, — полковник тоже проснулся и, кажется, продолжал разговор, словно бы тот вовсе и не прерывался. — Вы же не радист? Вот и я тоже нет.

Следователь украдкой покосился на шефа — мысли он, что ли, читает? А тот тем временем продолжал, задумчиво глядя куда-то сквозь августейший портрет на стене.

— В конце концов, может, это только для нас с вами связи нет, а для кого надо — есть, да-с! Слыхали, как нынче говорят? Главный фронт теперь психологический! Как бы того… кхгм, самим себе не проиграть. Ну да сами знаете.

Полковник провел рукой по столешнице, заваленной пустыми бланками; рассеянно вдавил кнопку электрического звонка. Откуда-то из-за стены послышалась заливистая латунная трель. От резкого звука полковник вздрогнул и уставился прямо в глаза Следователю, словно бы только его заметив. Его взгляд сделался властным и требовательным — таким, от которого сама собой выпрямляется спина и застегивается тугая пуговица воротничка.

— Две недели тому, — по тону сразу стало ясно, что шеф наконец перешел к делу, — как вы знаете, в столицу с донесением в Главный штаб прибыл его высокопревосходительство господин Военный атташе Республики при свите Председателя. Помимо секретной части, в планах было участие в параде и маневрах. В связи с известными вам обстоятельствами, впрочем, ни того, ни другого не проводилось, но это, опять же, вопрос не к нам… Да вы и сами все помните.

Следователь вытянулся в струнку и глупо уставился в угол кабинета — там, от самого пола, к потолку уверенно подбиралась паутина неправдоподобно черной густой плесени.

— Точно так, — пробормотал Следователь, сжав губы. Ничего он такого не помнил — ни атташе, ни парада, ни маневров. А полковник, до того говоривший уверенно и даже жестко, вдруг снова сник; огонек, горевший в его глазах, погас, растворившись в бесцветной радужной оболочке. Он тоскливо махнул рукой и ни с того ни с сего протянул:

— Пропал…

От одного этого слова перехватило дыхание и скрутило живот. Неужто раскусил его многоумный шеф? Сейчас возьмет да и погонит взашей со службы — и правильно сделает: никуда он, Следователь, последнее время не годится… Да только кем же ему быть, если не Следователем?

— Ваше превосходительство, — выдохнул он, не сводя глаз с начальства. — Позвольте объяснить…

Полковник крякнул:

— А я от вас меньшего и не жду, голубчик! Хотя дело ваше, если честно… тухлое. Мы уж, конечно, похлопотали, как полагается — денщиков ихних и адъютантов опросили, но те что — рот на замке... «Отбыли на Северный фронт по государственному делу» — и все тут. Нумера гостиницы… ну, в которых квартировать изволили, обыскали-опечатали. Ни-че-го. В путевых листах — сами понимаете… Ох, да и в лазаретах уж справлялись, и циркуляры рассылали... Понимаете, к чему я веду?

— Нет, — честно признался Следователь, который действительно перестал понимать что-либо.

Полковник вздохнул и постучал костяшками пальцев по коленкоровому корешку папки:

— Пропал господин Атташе. Без вести. И ни одна собака не говорит, куда. Вы это — посидите пока, покумекайте, что к чему, а я нам чая организую.

Он снова вдавил кнопку звонка, и снова издалека послышался мелодичный звон. Он эхом отозвался в голове Следователя, расшевелив сонные, спрятавшиеся по углам мысли. Захотелось вскочить и закричать во весь голос: «Это как это пропал?», да еще и по столу кулаком хряпнуть. Но вместо этого Следователь лишь еле слышно проблеял в который раз за день:

— Что же это такое делается?

— Да-с, — развёл руками полковник, — это даже по нашим меркам уже того, кхгм, чересчур. А я ведь еще давеча…

Но Следователь уже его не слушал. Его голова наконец-то начала работать — что-то в ней медленно задвигалось, завертелось, мысли гурьбой ринулись в сознание, толкаясь локтями и вытесняя друг друга. От этого тут же вышла непочтительность по отношению к начальству:

— Да это же заговор, — страшно прошептал Следователь, перебивая жалостливые, почти старческие причитания, — ведь иначе никак, ваше превосходительство!

— То-то и оно, — вздохнул полковник, совершенно не обидевшись на нарушение субординации. И вдруг добавил, снова повторяя недавнюю мысль Следователя практически слово в слово:

— Иначе получается уж совсем какая-то нелепица…

«Лучше бы это оказался заговор» — вот что читалось в тот момент в изможденных серых глазах полковника.

— Ваше превосходительство, разрешите приступать? — так молодцевато, как только мог, гаркнул Следователь и даже подбородком дернул, хотя и представления не имел, что ему со всем этим теперь делать.

— Ишь какой прыткий… — проворчал полковник. — Нет уж, голубчик, на одном энтузиазме далеко не уедете, послушайте человека опытного... Что же, по-вашему, мои орлы знай баклуши били?

Он пошамкал губами и принялся рыться в ящике письменного стола, приговаривая при этом:

— Не все так просто нынче для нашего брата… Официальное дознание ничего не дало — ну на то оно и официальное… а мы с вами вот что.

На стол легла небольшая потертая книжечка и плотный лист гербовой бумаги.

— Берите-берите, не стесняйтесь, — кивнул полковник.

Следователь открыл тонкую, всего в несколько страниц, книжицу. На форзаце крупными каллиграфическими буквами было выведено: «Удостоверение общества попечения о раненых и больных воинах», а чуть ниже алел ярко-красный круг с расходящимися в сторону лучами. Вот это да… А бумага — пропуск добровольца, дозволяющий пребывание на прифронтовой территории! Следователь смотрел на все это и только глаза пучил — ай да шеф!

— Повязки не нашли, так что вы уж как-то сами разберитесь, — развел руками полковник. — Но она для добровольцев Красного Солнца и не обязательна. Мысль ясна? Потихонечку. Ненавязчиво. Аккуратненько… Партикулярным, кхгм, образом!

Он погрозил пальцем:

— Но без самодеятельности, а то знаю я вас, голубчик! Все, что узнали, докладывать мне лично! Никаких действий без моих санкций не предпринимать. И вот еще что. — Он немного помялся. — Пожалуй, официально вы пока побудете… в отпуске. Скажем, по неотложным личным делам…

Полковник встревоженно посмотрел на застывшее лицо Следователя и насупился:

— Вы не подумайте плохо! Я в долгу перед вами, господин штабс-ротмистр, не останусь, сами знаете! Будут результаты — я уж по своей линии похлопочу, да-с! Гор золотых обещать не буду, но уж класс мы вам обеспечим, а то что же — такой человек, и все не в советниках…

Следователь встрепенулся:

— Да что вы, ваше превосходительство! Я совсем не в том смысле… Я с превеликим удовольствием, как скажете.

Полковник вздохнул и потер переносицу:

— Вот и хорошо. Благодарю, голубчик. Ох, сами видите, на что идти приходится — затравили нас, как зайцев на охоте… А дело-то между тем ого-го какое. Государственное! И Председатель непременно осведомлен, это уж будьте уверены. Да только что толку…

Он горестно махнул рукой и бессильно погрозил пустоте кулаком:

— Эх, вот бы как раньше — взять мерзавцев за бороды, да и тряхнуть как следует — авось и порастеряли бы всю свою воинственность…

Следователь нахмурился. Да, в армии нынче много перегибов, это правда; но ведь и времена уже не те, что до Поворота. Плотоядные теперь времена. Сейчас на первом месте всегда война, а она, как ни крути, всегда перевесит — что бы ни лежало на другой чаше весов. Он даже собрался высказать это полковнику — разумеется, в вежливой и почтительной манере — но тут дверь отворилась, и в проеме показалась сонная небритая физиономия денщика.

Глаза его превосходительства на секунду вспыхнули огнем, но тут же погасли.

— Ах ты скотина, — пробормотал он и гаркнул: — Отставить!

Денщик испуганно вытаращил глаза, но не двинулся с места.

— Стучаться, — зашипел полковник, — стучаться, сволочь, тебя учили?

— Ваше превосходительство… да она войлоком обита, дверь! Не стучится она, я ведь пробовал… — Тут он заметил, как перекосилось лицо начальника, и быстро прибавил: — Виноват!

Полковник лишь махнул рукой и угрюмо буркнул:

— Ну что?

Денщик глупо поморгал глазами и вытянулся:

— Явился по вызову его превосходительства!

Лицо полковника страдальчески сморщилось, и на какое-то время в кабинете повисла тишина. Ее нарушил денщик, который очень осторожно поинтересовался:

— Может, нужно чего? Самовар могу обеспечить, мигом! Оно нынче в такую холодину горяченькое…

— Неси, — перебил его шеф и покачал головой, обернувшись к Следователю. — Ну вот, видите? Безобразие.

Тут он спохватился и протянул ему папку:

— Ах да… Тут, конечно, не густо, но… все, что сумели разнюхать. Как там говорит революционный элемент? «Все ваше теперь наше»? Так вот у меня наоборот. Все, что мое — ваше.

Следователь встал и с поклоном принял папку.

— Нет-нет-нет, — с напускной строгостью заявил полковник. — Извольте сесть обратно. Я вас еще не отпускал! Посидим славно, почаюем…

— А я-то думал, я в отпуске, — улыбнулся Следователь, усаживаясь обратно.