ПРЕДИСЛОВИЕ

Вторая книга моего романа посвящена Анне Васильевне Сикорской. Вы уже знакомы с этим персонажем из первой книги. Я описала свою единственную встречу с ней, когда мне было всего шесть лет.

 Она произвела на меня очень большое впечатление, и я запомнила ее на всю жизнь.

 Я очень мало знаю о ее жизни. Мне известно, что ее муж погиб еще во время революции. Как это произошло я не знаю.

 Я видела детскую фотографию ее сына Сергея, который дружил с детьми моих дедушки и бабушки. Знаю, что он погиб во время второй мировой войны. Но никаких подробностей не знаю тоже.

 С Уной и ее семьей я была знакома довольно близко. На самом деле у нее было другое имя. А вот ее названного брата действительно звали Рубеном, и я один раз встречалась с ним в юности. Помню только, что он был очень красивым, веселым и остроумным мужчиной. Он был в военной форме, но в какой именно я либо не запомнила, либо не обратила внимания.

 Когда я начала писать эту книгу, уточнить какие-то детали уже было не у кого. Все, кто мог бы мне помочь, уже ушли из жизни.

 Но мне очень хотелось как бы восстановить жизненный путь Анны Васильевны хотя бы через мое воображение и то впечатление, которое произвела на меня эта замечательная женщина.

 Очень надеюсь, что и вы, дорогие читатели, полюбите моих героев, так же, как люблю их я.

Глава 1

Молодые годы

Житомир. 1907-1916

Анна

Анна Васильевна Сикорская (в девичестве Ромадина) была дочерью известного Петербургского адвоката. Мать ее умерла во время родов, когда Анне (дома ее называли на французский манер – Ани, с ударением на последний слог) было всего пять лет. Ребенка спасти тоже не удалось, и Анна так и осталась единственной дочерью своего отца, который больше не женился.

 Он очень любил дочь и делал все, чтобы она не чувствовала себя обделенной вниманием и заботой. У нее были самые лучшие гувернантки: она свободно говорила по-немецки и по-французски. С шести лет начала заниматься музыкой, и учителя отмечали ее прекрасные способности. Она закончила Смольный институт благородных девиц, который давал своим воспитанницам прекрасное образование.

 Со своим будущим мужем Анна познакомилась на балу. Ей было тогда восемнадцать лет, и она только начала выезжать в свет. Она была очень хороша собой, и когда она медленно шла по залу, опираясь на руку своего отца, весьма импозантного господина, то не могла не привлечь внимания молодого морского офицера, который с этого момента не сводил с нее глаз. Потом, как водится, пригласил ее на танец, они разговорились, и выяснилось, что им очень интересно друг с другом.

Молодого человека звали Сигизмунд Казимирович Сикорский, его отец, Казимир Ксаверьевич, обрусевший поляк, человек весьма состоятельный, владел крупным мебельным производством в Житомире. Сигизмунд, однако, не захотел пойти по стопам отца, выбрав карьеру офицера военно-морского флота. Блестяще окончив морской кадетский корпус в Петербурге, он служил на эскадренном миноносце «Самсон», на Балтийском флоте. Он не очень часто бывал на берегу, так что молодые люди общались посредством почты, но и это бывало затруднительно, когда его корабль оказывался далеко в море.       Когда Сикорский сделал ей предложение, Анна согласилась сразу, хотя уже успела понять, что легкой жизни у нее не будет. Но она любила Сигизмунда и не мыслила жизни без него. Они объявили о своей помолвке, получили благословение родителей, и Сигизмунд отправился в очередное плавание, преисполненный надежд, что они поженятся, как только он вернется из похода…

 Но… разразилась Русско-Японская война, которая, к сожалению, оказалась провальной для Российского флота.       Сигизмунд тоже участвовал в Дальневосточной кампании. Анна тогда очень переживала за него, но, слава Богу, обошлось, хотя лейтенанту Сикорскому пришлось воевать не только на море, но и в сухопутных операциях при Порт-Артуре.

 Они обвенчались только в 1906 году, в Петербурге, в Исаакиевском Соборе. Свадьба была очень пышной. Жених и невеста были действительно красивой парой, им все желали счастья и долгих лет совместной жизни.

 Свой медовый месяц молодые провели на юге Франции. Чудесное беззаботное время, когда можно было ни о чем не думать, а просто наслаждаться своим счастьем, своей любовью, тем, что они наконец вместе навсегда.

 Но это состояние безоблачного счастья, увы, длилось недолго. Буквально накануне их возвращения скоропостижно скончался отец Анны: апоплексический удар, так сказали врачи.

 В Петербурге у Анны не осталось никого из родных, поэтому Сигизмунд, который должен был по окончании отпуска отправиться на свой корабль, отвез молодую жену в Житомир, где жили его родители. Свекор купил им хороший дом, обустройство которого и помогало Анне в первое время скрашивать ее вынужденное одиночество, пока муж был в плавании.

 Отношения с родителями Сигизмунда у Анны сложились хорошие. Она сумела сразу им понравиться, да к тому же, была, во всех отношениях, достойной спутницей их сына. Им импонировало ее аристократическое происхождение (мать Анны была урожденная графиня Обухова), прекрасное образование и воспитание, спокойное, тактичное поведение, и привлекательная внешность.       А Анна очень ценила предупредительность родителей Сигизмунда по отношению к ней. Они относились к ней, как к дочери, часто навещали, чтобы она не чувствовала себя одинокой в отсутствие мужа. Свекор всегда приглашал ее пойти вместе с ними в театр или на концерт, и они никогда не позволяли себе разговаривать по-польски в ее присутствии, ведь она не знала этого языка. Зато пани Гражина, прекрасная музыкантша, частенько играла с Анной на рояле в четыре руки.

 И все-таки Анна временами остро ощущала свое одиночество. Конечно, когда приезжал муж, они были бесконечно счастливы вместе, но отпуск Сигизмунда быстро заканчивался, и она опять оставалась одна. Тогда она вспоминала Петербург, своих покойных родителей, главным образом, отца – мать она помнила смутно. Чаще вспоминалась любимая гувернантка Амалия Карловна, которую она называла «мутти», ведь каждый ребенок хочет иметь маму…

 Потом на память приходил Смольный институт. Ей нравилось учиться, и она всегда была примерной ученицей, в отличие от ее лучшей подруги Таши Никитиной, которая была очень озорной, и ужасно любила разыгрывать не только своих подружек, но и учителей.

 Их строгая классная дама, Лидия Павловна в таких случаях говорила:

 «Мадемуазель Никитина, ваше поведение недостойно дворянки».       При этом хитрая Таша опускала глазки долу и краснела, якобы от смущения, чем немедленно растапливала сердце воспитательницы:

 «Ну, не могу я сердиться на вас, Натали», – говорила Лидия Павловна, – «когда вы так очаровательно краснеете. Я только за это готова простить вам все».

 Недавно Таша написала ей, что вышла замуж за Костю Реутова, сослуживца Сигизмунда, с которым она познакомилась на их свадьбе. Они оба были свидетелями, так что им и полагалось пожениться, была такая примета. Ну, дай им Бог. Жаль, что Ташка так далеко. Здесь у нее нет такой подруги, с которой можно было бы поговорить по душам.

***

 Так что ничего удивительного не было в том, что Анна проявила такой интерес, увидев, как в соседний дом, ранее пустовавший, въезжают новые жильцы. Это были безусловно супруги, более того, молодожены, судя по их отношению друг к другу, и исходя из возраста юной жены, которой никак не могло быть больше двадцати лет.

 Женщина была очень красива, одета с большим вкусом, и держалась очень прямо, что было вполне естественно при ее крошечном росте. Ее муж был значительно старше ее. Анна предположила, что ему около сорока лет. Это был крепкий, широкоплечий мужчина, среднего роста. На свою жену он смотрел с таким восторгом и обожанием, что первоначально возникший у Анны вопрос, почему такая юная красавица вышла замуж за вполне ординарного человека, к тому же немолодого, как-то сам собой повис в воздухе. Все было ясно.

 Вскоре Анне представилась возможность познакомиться с новыми соседями. Она вышла погулять и увидев, что новая обитательница соседнего дома приводит в порядок свой цветник, заговорила с ней.

 Выяснилось, что новая соседка почти не говорит по-русски, но тут проблем не возникло, ведь Анна прекрасно говорила по-немецки, и именно этот язык был родным для ее новых соседей.

 Новую знакомую звали Женни, а по-русски, Евгенией Генриховной. Они на днях приехали из Риги, и только что обвенчались. Теперь мужу Женни, Густаву Карловичу Штрауху, предстояло преподавать немецкий язык в мужской гимназии, а дом был предоставлен им для проживания городской Управой.

 Они проговорили тогда совсем недолго, но Анна почувствовала, что у нее вероятно появилась настоящая подруга.

 Молодые женщины легко сблизились. У них было так много общего: они обе недавно приехали в Житомир и еще не успели обзавестись знакомыми. Они были соседями и часто встречались, едва выйдя из дома. Наконец, у них был общий язык, и Женни любила повторять, что Анну Васильевну ей Бог послал, иначе ей было бы просто не с кем общаться на первых порах.

 Те несколько лет перед мировой войной были наверное самыми счастливыми и беззаботными в жизни обеих женщин. В 1908 году родились их первенцы, Сережа и Густав. Потом Женни родила еще троих детей.

 Дети росли вместе, говорили на двух языках, и, видимо, поначалу не очень ощущали, что принадлежат к разным семьям.

 Сигизмунд регулярно приезжал домой, и тогда Анна особенно остро чувствовала насколько она счастлива. Но даже когда его не было дома, одиночество уже не было таким мучительным, ведь у нее был сын, который требовал внимания, заботы и любви, у нее была близкая подруга, с которой можно было поговорить обо всем. Как славно они пели дуэтом с Густавом Карловичем, обладателем не сильного, но очень приятного баритона, а Женни с Сигизмундом задорно отплясывали краковяк и мазурку к восторгу всех детей.

 Потом был Коктебель, где семья Сикорских проводила отпуск. Почему он так запомнился? Ведь они тогда еще не знали, что их ждет впереди. Но это было необыкновенное время. Анна сравнивала его с медовым месяцем, понимая, что это нечто большее. Во время медового месяца они еще только начинали познавать друг друга, а теперь их чувства стали зрелыми, осознанными и почему-то очень обостренными. Они тогда даже не предполагали, что это был последний совместный отпуск, который судьба подарила им, прежде чем швырнуть Россию в поток невероятных катаклизмов и страданий.

Война

Близость войны витала в воздухе. Но когда она разразилась, это было неожиданно и страшно.       Сигизмунд немедленно отправился на свой корабль, хотя его отпуск еще не закончился. Их прощание было особенно тягостным: видимо, обоих мучили нехорошие предчувствия, хотя они и не делились ими друг с другом.

 Первое время Сигизмунд писал ей письма, и хотя вести были не очень утешительными, она радовалась, что муж жив и здоров, и писала ему в ответ длинные, подробные послания, понимая, как нужны ему эти вести из дома. Ей тогда казалось, что ее жизнь зависит от этих писем с фронта. Каждое письмо давало ей еще немного сил, чтобы жить дальше.

 А потом письма приходить перестали. Сначала она терпеливо ждала, потом в душу закралась тревога, и она ежедневно перечитывала газеты, пытаясь узнать хоть что-нибудь об эсминце «Живой», на котором служил ее муж. Пока что в списках погибших кораблей его не было. Анна понимала, что это еще ничего не значит, но была какая-то надежда, что все как-нибудь обойдется.

 Она регулярно писала мужу, не имея понятия, получает ли он ее письма. А еще надо было заботиться о сыне и свекрови, которая буквально таяла на глазах: ее мучила астма, резко обострившаяся после того, как от сына перестали приходить письма. И Анна, и Казимир Ксаверьевич, как могли, поддерживали пани Гражину, но спасти ее не удалось.

 Смерть жены и отсутствие вестей от сына подорвали здоровье Казимира Ксаверьевича. Анна боялась оставлять его одного дома, когда уходила на работу в женскую гимназию, где преподавала французский язык.

 В уходе за свекром ей очень помогал Михаил Иванович Кузьменко, бывший флотский лекарь, ставший практически членом их семьи. Он не просто ухаживал за больным, он стал его другом, они подолгу беседовали, вспоминали прошлое, спорили о каких-то вещах, но никогда не ссорились.

 Сережа тоже очень привязался к старику и с большим удовольствием слушал его рассказы о дальних морских странствиях и об удивительных приключениях бравых русских моряков в дальних странах. Наверное Михаил Иванович что-то и придумывал, чтобы Сереже было интересно. Но какое это имело значение? Они держались вместе, чтобы пережить тяжелое время и уверяли друг друга, что у Сигизмунда все в порядке и они скоро получат весточку от него. Так и случилось.

Письма

 В одно осеннее утро, когда Анна Васильевна была дома одна, в дверь неожиданно постучали. Кто бы это мог быть? – с тревогой подумала она, направляясь к двери. За дверью стоял почтальон. Сердце Анны бешено забилось. "Сигизмунд! Только не это!" Увидев, что она смертельно побледнела, почтальон улыбнулся: "Да не волнуйтесь так, мадам. Я – с добрыми вестями" – и он протянул ей довольно толстую пачку писем. Увидев почерк мужа, она почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Сделав над собой невероятное усилие, чтобы этого не произошло, она взяла эту пачку. Руки ее дрожали.

Вернувшись в комнату, она долго сидела, прижав эту пачку к груди, не в силах их открыть и прочитать. Слезы текли по ее лицу, падая на конверты и растекаясь по ним фиолетовыми кляксами.

 "Боже мой! Что же я делаю?" – спохватилась она, положила письма на стол и постаралась успокоиться.

 Немного придя в себя, она стала раскладывать письма по датам. За этим занятием ее и застали Сережа и Михаил Иванович, вернувшиеся из гимназии.

 Узнав, что пришли письма от папы, Сережа прыгал по комнате с криками "Ура", а Михаил Иванович со слезами повторял: "Я же говорил, все будет хорошо, Анна Васильевна. Я же говорил!"

 Потом они все втроем побежали к Казимиру Ксаверьевичу. Он очень страдал от неизвестности и беспокойства за сына, что пагубно сказывалось на его здоровье. Эта радостная весть буквально преобразила его. "Так что же мы ждем? Давайте читать скорее!" – попросил он.

 Заметив, что Анна пребывает в некотором замешательстве, он сразу понял, в чем дело.

 "Не смущайся, Аня, если там что-то только для тебя предназначено, так ты это пропусти, а остальное прочти нам".

 И она читала, письмо за письмом, и все они проживали то, что происходило в те долгие месяцы неизвестности с капитаном**

А вечером Анна Васильевна и Сережа пошли к Штраухам. Нельзя было не поделиться с друзьями такой новостью.

 Анна Васильевна еще не могла подавить волнение и не сразу смогла рассказать, что произошло, чем очень напугала Женни. Присутствие и участие близкой подруги тронуло ее до глубины души. Голос ее дрожал и прерывался, когда она рассказывала, как получила целую пачку писем от мужа, который, оказывается, регулярно писал ей, как и она ему, но то ли он не мог сразу отправить эти письма, то ли почта плохо работала, но вот так случилось, что письма пришли все разом.

 «Вы только подумайте, Евгения Генриховна, я ведь с ума сходила, а он все это время мне писал. Он иногда получал мои письма и удивлялся, что я ничего не отвечаю на его вопросы».

 «Ну, и что же он пишет? Как он? Господи, прямо не верится. Но как же я рада, что все обошлось, ведь время-то сейчас какое!»

 В этот момент пришел Густав Карлович. Он уже видел Сережу, который побежал в детскую поделиться своей радостью с друзьями, так что был в курсе радостного события.

«Анна Васильевна! Как же я рад за вас! Мы все беспокоились, что так долго нет никаких известий. Хоть вкратце расскажите, что пишет Сигизмунд Казимирович».

 «Ну, он сообщает, что сейчас ситуация на Черноморском флоте очень неспокойная, но какой-то порядок все же удается поддерживать. Там сейчас командует флотом вице-адмирал Колчак. Сигизмунд его знает еще по морскому корпусу, да и в Русско-Японскую кампанию Сигизмунд служил под его началом. Он о Колчаке всегда был очень высокого мнения. Говорит, что после падения монархии на Балтийском флоте происходят страшные вещи, а на Черноморском – более менее спокойно, во многом благодаря Колчаку. Очень доволен своим теперешним капитаном, они с ним сдружились. Столько всего сразу узнала, даже мысли разбегаются, не знаю, как все это пересказать. Он пишет, что самое опасное сейчас, это разброд и в политике, и в армии, и на флоте. Временное правительство авторитетом не пользуется, как выходить из войны, и выходить ли, никто не знает».

 Когда Анна пересказывала содержание писем, голос ее срывался от волнения, тревога и радость переполняли ее… И она не выдержала.

 «Боже мой!» – в отчаянии вскрикнула она. «Мне уже абсолютно все равно, будет Россия продолжать войну или нет, и кто будет у власти. Я только хочу, чтобы Сигизмунд наконец вернулся. Ну, нет у меня больше сил!»

 Ее сотрясали рыдания. Женни обняла ее, пытаясь успокоить, но Густав Карлович сделал ей знак не вмешиваться, и дать выплакаться измученной долгим ожиданием женщине. Женни плакала вместе с ней. Ей было бесконечно жаль подругу.

Подумать только, какая тяжесть все это время лежала на ее сердце! И ведь неизвестно, когда ее муж сможет вернуться?

 Теперь Анна Васильевна каждый вечер перед сном могла перечитывать письма мужа. Она читала, не торопясь, по одному письму в день, как будто растягивая счастье, чтобы оно не закончилось слишком быстро.

 Первое письмо было датировано 7 января 1916 года.

Дорогая моя, бесконечно любимая Аннушка!

Поздравляю тебя с Рождеством. У меня не хватает воображения, что бы тебе такого пожелать. Я был бы готов весь мир бросить к твоим ногам, но не могу даже послать это письмо. Бог знает, когда ты его получишь. Себе же я желаю только одного: чтобы мы все, как можно скорее, опять были вместе. Сейчас выдалась свободная минутка, надо бы поспать, но мне так хочется говорить с тобой.

Помнишь, Рождество всегда было нашим самым любимым праздником, потому что это один из немногих праздников, которые мы чаще проводили вместе, ведь отпуск у меня обычно бывал зимой. Я сейчас так ясно вижу, как мы праздновали в доме твоего ныне покойного отца в Санкт-Петербурге, когда еще не были женаты. Я тогда только вернулся с Дальнего Востока после бесславной для нас Русско–Японской кампании. Но стоило мне увидеть тебя, как все тяжелые мысли разом унеслись куда-то далеко-далеко. Когда я ехал домой, то очень переживал, не забыла ли ты меня, даже боялся, а вдруг ты решила выйти замуж за кого-нибудь другого. Но взглянув в твои глаза, я понял, что у нас все по-прежнему. Как я счастлив был в те дни! Почему-то часто вспоминаю теперь, как мы с тобой ходили на каток. Ты была в длинной юбке и теплом белом свитере. В твоих волосах сверкали снежинки, играла музыка, и мы катались, взявшись за руки. Ты была сказочно красива и так здорово каталась на коньках. Надеюсь, что я не очень портил наш дуэт.