Струятся косы

Излишек веры в кротость женщин,

Подвел тебя, как идеал,

В твоей судьбе немало трещин,

Но есть и полыньи финал…

И был, словно Атлант, накачен,

И свод небес в любви держал,

Был счастлив, но Тянь-Шань назначил

Тебе в потоке льдов финал.

Атланты и Кариатиды,

На их плечах небесный свод.

А на плечах твоей - Арктиды

Тянь-Шанских гор который год.

Оттуда рек струятся косы,

Идут через людской поток.

Мосты по ним. И шторм сбросил

С моста души живой глоток.

Мосты по ним. И шторм сбросил

С моста души живой глоток.

И тот глоток на перекатах,

Во всяких признаков судеб,

Среди булыжников горбатых,

Вдруг сделал реку, словно Зевс, -

Наполненной до ее края;

И пена заструилась в ней…

Нет, я по мифам не мытаю.

Твоей души не постигаю.

Храни секрет судьбы своей!

Излишек веры в кротость женщин,

Подвел тебя, как идеал,

В твоей судьбе немало трещин,

Но есть и полыньи финал…

И был, словно Атлант, накачен,

И свод небес в любви держал,

Был счастлив, но Тянь-Шань назначил

Тебе в потоке льдов финал.

А я держу в высотах счастья,

Атлантом, - виды на мечты.

Стоят мосты. Но и в ненастье

Они теперь почти пусты,

Они теперь почти пусты…

Не позвонит

А друг опять не позвонит,

Обижен, что увел подругу,

А друг опять не показнит,

Он просто сгинул с жизни круга

А друг опять не позвонит.

Он путь избрал далеких странствий.

А друг опять не показнит

Несправедливым спором страстным.

А друг опять не позвонит,

Обижен, что увел подругу,

А друг опять не показнит,

Он просто сгинул с жизни круга.

А друг опять не показнит,

Он просто сгинул с жизни круга.

Теперь не стоит ждать звонка,

Не стоит ждать и наказанья,

Не нужно трогать, где пока

Его вина в твоем страданье.

Не беспокоить и вины

От самокритики усталой.

Казалось: змей обожжены

Укусом. Вышло – жалким жалом.

Теперь – один. И никогда –

Твои слова не повторятся.

Но, вдруг, - и Там ты, как всегда,

С судьбой пытаешься бодаться?!

Но, вдруг, - и Там ты, как всегда,

С судьбой пытаешься бодаться?!

Ты многим портил кровь любовью,

И женщин верных уводил,

Но той же вдруг ожегся болью,

И этой боли не простил.

И, если так, умерь пожары,

Хотя бы, Там, - и поделом!

Ведь здесь грозят мне жизни жалом,

Тебе же – смерти вертелом.

Но ты не корчишься от жара;

Лишь суть твоя кипит в огне.

От твоего былого дара –

Все, как и было. Лишь во тьме.

Но этим даром не ответишь,

Былому фетишу любви,

Не стоит больше славить фетиш –

Не беспокоить быль вины.

Не беспокоить и вины

От самокритики усталой.

Казалось: змей обожжены

Укусом. Вышло – жалким жалом.

Теперь – один. И никогда –

Твои слова не повторятся.

Но, вдруг, - и Там ты, как всегда,

С судьбой пытаешься бодаться?!

Но, вдруг, - и Там ты, как никогда,

С судьбою хочешь разобраться?!

С судьбою разобраться…

За воротами

Кто-то взвесил остаток души,

И, в пришедшем увидев крещенного,

С дерзкой мыслью, как ангел, решил

Дать вдове в нее сильно влюбленного…

За воротами счастье иное,

И жена там чужая мила,

Друг мой добрый, будь в новом спокоен,

Нас с женою тропа не свела.

Если только однажды решишь,

Что пора дать жене друга жизни,

Может где-то и разрешишь

Быть счастливою ей в твоей тризне.

Если только однажды решишь,

Что пора дать жене друга жизни,

Может где-то и разрешишь

Быть счастливою ей в твоей тризне.

Мне ворота твои не забыть,

Дом не броский за теми воротами,

Друг веселый. И – мне не звонить

От ворот в твою жизнь с приворотами.

Частью счастья казалась та жизнь!

Где сейчас – с пересмешкой играющей –

Властный ангел, присев на карниз,

Новой жертвы ждет, передыхающей.

Если только однажды решит,

Что пора дать жене друга жизни,

Может ангел и разрешит

Быть счастливою ей в твоей тризне.

Ангел, взвесив остаток души,

И, в пришедшем увидев крещенного,

С дерзкой мыслью решая, решил

Дать вдове в нее сильно влюбленного…

Да, мила мне иная жена,

Но сказал бы я ангелу ласково:

Не моя в том желанье вина,

А твоя – друга в бездну затаскивал!

Ты бы лучше еще полетал;

И - в гордыне безбрежной, безустальной -

Лучше б злого врага поискал,

Да судил его, мерзкого, в пустыни.

Или: взял бы свой меч, свой сосуд,

И, сыскав урожая ристалище, -

Совершил окаянный свой суд

Над ворон распоясанным граищем:

Где – над правдой – лжи мерзостной гам,

Где - крещеных берутся докрещивать.

Необъятные мерзость и срам -

На бездушных весах души взвешивать…

Мне ворота твои не забыть,

Дом не броский за теми воротами,

Друг веселый. И – мне не звонить

От ворот в твою жизнь с приворотами.

Частью счастья казалась та жизнь!

Где сейчас – с пересмешкой играющей –

Властный ангел, присев на карниз,

Новой жертвы ждет, передыхающей.

Кто в расчет наши стоны берет?!

Дух беспечен и в доме натопленном.

Не забыть мне беспечных ворот.

Не закрыть запоздалыми воплями!..

В скоростях

Летит без горба «Запорожец» -

Мечта: под сто уже летит!

Его непостижимой дрожи

Пока неведомы пути.

Тот пощадил нас запорожец.

Но в другой рубке за полет -

Однажды выскочил из кожи

Тот дух, что ныне уж далек…

Его теперь гамаг галактик

Качает тихо в небесах.

И дрожи нет, чтобы придать ей

Значенье жизни в скоростях.

И дрожи нет, чтобы придать ей

Значенье жизни в скоростях.

И кудри светлые, блондина –

Туманности в песчинках звезд -

Висят ажурною гардиной

Над взглядом,

Полным поздних слез.

На что ты смотришь, словно светишь?

Одна любовь в твоих глазах!

Но ты на это не ответишь:

Увяз в небесных тормозах…

Но ты на это не ответишь:

Увяз в небесных тормозах…

Исполинские холмы

Души приют в приглядном свете.

Вот - светел его лик простой;

Всеми любим; к друзьям приветлив;

В душе широк.

Вдали - верстой…

Возвышенности там приволье.

И - за забором деревца.

Здесь рыбаки, как в синем море;

Как в тихом штиле паруса.

Огромное здесь черно царство,

Где, - в неизбежности тоски, -

Не ощущается мытарства

Души твоей. Ведь как легки

Ее шуршащие полеты –

В руках весь мирозданья круг!

Ты открываешь двери взлета

Тем, кто в них постучался вдруг.

И вот ступают на ступени,

Все выше, в мир, передохнуть;

Здесь царство шумное. И двери

Ты прикрываешь. Множишь путь…

Всегда тот путь открыт для сердца,

Приемлющего мир людей,

Их царства, где открыты дверцы

Сердец… Заходит и злодей.

Без них не может быть сравненья –

В чем доброта, души рукав.

Итог всей жизни – в Откровенье.

Но до тех пор еще, пока

Есть то: чем озабочен сильно,

Что требуется в мир пустить –

Дорогой в жизни непосильной

Путь к счастью сыновьям мостить!

Но это сделано. Ты ж - в царстве,

Где исполинские холмы.

В своем же жизненном мытарстве

Грустя, мытаем память мы.

Ведь все мы тоже, все мы тоже –

Холмы и долы, и поля…

Мы жизнь всегда чуть-чуть итожим.

Хотя Бог скажет: «Это зря!

Здесь колдунов и так без счета.

И ангелов бы пожалеть!..»

О, добрая душа! Полета! –

Штурвал Небес бы – и лететь!..

Здесь колдунов и так без счета.

И ангелов бы пожалеть!..»

О, добрая душа! Полета! –

Штурвал Небес бы – и лететь!..

Штурвал Небес бы – и лететь!..

Объяснимое

Дом. Кошка. Подоконник. И пора

За варкой провести остаток суток -

Чуть-чуть покраше, чем они с утра:

Резиной тянут время… Слух – он чуток!

Пришел ли сын? А кошка, как загадка -

То будет мыслью тайной всех встречать,

То сделает хвостом: «Я в этих прятках

Со временем, простите, ни при чем!»

Что ей за дело спорить - с тем, что скачет:

Тик-такает… А где же «Кити-Кэт?..»

Всем дай еды, и сытной, - не иначе, -

И вкусной… Впрочем, здесь другой и нет.

Всем дай еды, и сытной, - не иначе, -

И вкусной… Впрочем, здесь другой и нет.

А вот и сокол ясный на пороге…

А вот соколики еще. Спешит любовь…

Кто опять в дверь? Соседи? Ради Бога,

Всех приглашаю: чистите морковь…

«Не ем моркови!» - кошка все мяучит

В своей неведомой кошачьей маяте.

Взяла бы фартук, чем мяучить, лучше,

Да подошла помощницей к плите!..

Да, ладно уж, сиди, душа, мяукай!

Я здесь одна за всех, пока могу!..

А на душе необъяснимой мукой

О пожитом. И тоже – набегу…

А на душе необъяснимой мукой

О пожитом. И тоже – набегу…

Соседка

За семьдесят, а все еще блондинка,

Соседка, дочь блондинка, крепок род…

Ее зову к себе я: «Посидим-ка»,

Не знал, что скоро небо заберет…

Рядок к рядку. Дом строится:

Заимкой, пока еще, тот строящийся дом.

А ты придешь: «Остынь хоть, посидим-ка!

Да и покурим…» В шутках ни о чем...

Соседка, лет за семьдесят. Поддержит

Разок другой затяжкой. Не форсит

Душой своей; хоть ей закат и брезжит -

Веселая, искрит, - как фероцит!

За семьдесят, а все еще блондинка,

Соседка, дочь блондинка, крепок род…

Ее зову к себе я: «Посидим-ка»,

Не знал, что скоро небо заберет…

Чиркнешь им по осколочку гранита -

Огня, как всплеск салютов в полный залп!

А я все подставляю свою спину:

Черкай, черкай, а я пока – в подвал…

Еще не докопал сырой землицы;

Вот выстрою – покурим здесь еще!..

И искры вдруг – форсит крылами птица…

И падающей искры шепоток…

Еще не докопал сырой землицы;

Вот выстрою – покурим здесь еще!..

И искры вдруг – форсит крылами птица…

И падающей искры шепоток…

И падающей искры шепоток…

Отзывчивость

Жена мне варит борщ и трет пространство.

Все трет и трет, а ты сидишь молчишь.

Как дятел я, в мозгу нет постоянства,

Хоть шум вокруг, хоть бытовая тишь.

Колышет лес пространства, не устанет;

И ветер уж утихнет, - тот – свое:

В тиши вдруг возникают духов тайны;

Их в шелесте листвы – видать – жилье.

И в неспокойной жизни леса - чище.

Отзывчивостью дятла стук в кору:

Иной решит – себе он пищу ищет;

Другой: нет тли - порядок есть в бору.

Печатная машинка, словно дятел:

Стучит, стучит: все чистит мир большой.

Перестарается – пришлет мне лесной ангел

Того, кто все наладит, и – с душой!

О, старая «Москва», - что в заповедник,

Компас забыв, на лето забрела!

Скажи спасибо, что лесной кудесник -

Отзывчив, к твоим думам и делам!

О, жители далекого Уралья!

Земля родная дальних островов!

О, чудные озера заграалья,

В которых святость, треск земных оков!

О, человек, чей дух в лесу витает,

Проходит ветром над волной озер!

Мои труды давно Москва читает,

В том есть и твой, пусть малый, но узор!

В том есть и твой, пусть малый, но узор!

Плавный круг

Соколица с подрезанными крыльями

Сидит в светлице, в золоте стекла.

Мир виден хоть и солнечным, но быль ее

Была гораздо краше; и светла!

Летала в поднебесьях, редко на земь

Спускалась, сделав долгий плавный круг.

Но годы шли, и, под конец опасен

Стал каждый круг, жизнь приземлилась вдруг.

Лишь то еще по сердцу лапотошенькой –

Чуть успокоит: что кругом былье,

С небес упали также, как горошинки,

Родные души, ищут здесь жилье.

И хорошо еще, что Муська, как подруженька.

И дочь тут, внучки, зять и женихи…

Эх, вот пошли б, как встарь усталы ноженьки!..

Эх, снова бы к плите, да не с руки…

А что затем? К чему пустые присказки,

Когда вся сказка где-то позади?

И мысли, как коты по Муське, рыскают;

И - как Любовь, угасшие мечты.

Но - была Вера. И она - останется

Вокруг всего, на что был брошен взор.

И ничего в душе ее не мается;

В улыбку превращен небес укор…

И ничего в душе ее не мается;

В улыбку превращен небес укор…