Глава 1 // Десять лет спустя

Квартира

"Время промчалось в этот раз так быстро, что я не то, чтобы моргнуть не успел, я даже насладиться паршивостью настоящего толком и не смог.

За десять с небольшим лет с момента моего преподавания (первого и единственного такого опыта, между прочим) случалось всякое: и хорошее, и плохое, но чаще это были нейтральные вещи и события. Самое хорошее в этой истории то, что мне ни разу не захотелось уйти из жизни посредством суицида.

Я так и не смог найти своего призвания, да и не сказать бы, что я сильно стремился к этому, это по-прежнему было для меня чушью".

Я фактически уверен, что как-то примерно вот таким образом хотел бы начать данное повествование мой старый товарищ. К сожалению или счастью, вынужден с небольшой долей покаяния потвердить тот факт, что я не обладаю тем красноречием и дерзостью, с которой вы привыкли слушать предыдущее произведение.

Да-да, удивляетесь? Это вы напрасно. Произведение с отрывками его юношских воспоминаний всё-таки было выпущено – но моим любимым оно не стало ввиду многих факторов, но не об этом же сегодня, господа и дамы.

Лазарь Рекрутов пропал ровно двести семнадцать дней назад. Дополнительным фактором, который отягощал ситуацию – стало абсолютное отшельничество нашего героя, бывшего языкового остряка и чудных дел мастера. Если до этого мы хотя бы изредка могли обменяться случайными сообщениями, то последние пару лет до пропажи нашего героя – от него ни слуху, ни духу.

По сложившимся обстоятельствам, данное дело не смело заинтересовать никого: кроме нас с вами, да местячкого сержанта полиции. Ох, не надо говорить, что вы совсем практически случайно открыли эти строки; читаете, думаете, что вот-вот и закроете. Но вы имеете полное право на это, никакого осуждения ни в кое случае не произошло бы, отнюдь – я бы прекрасно всё понял.

Дверь взломали этим утром. Соседи нервно шептались про долги, женщин, самоубийство, различного рода аферы, наркоманство, упущенный потенциал. Хорошо, про мужчин хоть постеснялись. Вслух. Вроде бы.

Нас, меня и сержанта Коваленко, пустили вместе – видимо, сочли, что статус «бывшего универского товарища» даёт мне право видеть это.

Сержанту было ближе к тридцати, от него тянуло табачно-говяжным запахом из-под обкусанных ногтей, а во взгляде читалась неповинная усталость – но не физическая, а какая-то окончательная: будто он вдоволь насмотрелся на чужие могилы и переварил слишком много собственных унижений.

Прямые волосы соломенного оттенка из-за всех сил пытались не торчать, как у пугала; но необузданность эта была не от дуновения ласкового ветерка, а от внутренней опустошенности.

Цели у него, думаю, не было. Но это лишь по моему скромному мнению, сложилось такое ощущение. В голове светила лишь тусклая лампочка простого ориентира: разгребать чужое дерьмо и мастерски вставлять палки в колёса чужих локомотивов. Он был не человеком, а функцией – функцией подбора обломков. Собственного лица за ним не чувствовалось, исключительно маска, аккуратно вылизанная, но пахнущая не его парфюмом, а чужим, позаимствованным с чужой тумбочки высшего порядка.

Его главный талант – мимикрия. Не та, что помогает выжить, а та, что позволяет занять чужое место. Хамелеон, который перенимает не цвет листвы, а узор на шкуре предыдущего самца. Мои шутки, мои маршруты, мои жесты – всё это при необходимости стало бы для него учебным материалом, топливом для его пустого двигателя.

А под маской – выжигающее ничто. Его собственный локомотивчик давно заглох, и смыслом стало саботировать чужие, чтобы хоть как-то ощутить своё мужское начало. Он бы стал шпионить не из страсти, а от безысходности – иначе существовать он просто не умел. Его стихия – собирать чужой тёплый пепел и дотлевающие угольки: делать вид, что этот костёр – его .

– Так-с, ну давайте искать что-то личное, – бурчит Коваленко, интенсивно светя фонариком в разные стороны. Луч выхватывает столовые стопки Паланика, Буковски, Керуака. – Он что у вас очень и очень умный был?

– Типа того вообще. Только его ум был в другом. Это он для галочки покупал. Наверное, и не открывал даже…

– Пф, тоже мне, – шмыгнул. – Я раньше машины проектировал! Вот это уровень! Вот, где истинный ум и настоящая смекалка! – гордец считает себя гордецом лишь до тех пор, пока его внутренняя боль не станет сильнее страха показаться слабым.

– Весьма любознательная история, – отвечаю точечно, но с напрягом.

– Давайте мы с вами быстро всё сделаем и удалимся отседа уже… Я к жене, коллеге любимой, а вы – к псам бродячим… Или куда вы? – более нелепой и несуразной формы диалога я ещё в жизни не слыхал.

Его речь пыталась одновременно отвечать стандартам этикета и нагадить прямо в душу. Есть люди, которые раздражают с первого своего появления – данный экземпляр именно такой случай. А ведь кто-то с таким ещё и быт делит, в кровать одну ложится? И какая твоя последняя мысль перед сном?

– А что, у вас жена тоже в полиции работает? – создаю эффект вовлечённости.

– Вы с чего это взяли?

– Вы сами сказали только что..

– Пу-пу-пу… Это мы удалим из нашего диалога… Давайте просто побыстрее разберёмся со всем, а?

– Человек пропал. "Побыстрее" тут не выйдет.

– Не нравитесь вы мне, Георгий.

– А вы мне, сержант.

– Совпало, – какое приятное стечение обстоятельств.

На полке у рабочего стола – царствовала довольно подробная карта Непала, Эверест был обведён красным. Стол завален пивными бутылками, окурками. Какой же калейдоскоп разнообразия пивных марок! В центре небрежно брошен чёрный мелкий блокнот. Без обложки. Я его частенько видел у Лазаря – он туда спортивную статистику выписывал, плюс пытался строчить какие-то путевые заметки о своей жизни. Для нашего дела – это было то, что нужно.

– Во! А вот и улика – дневник? Читайте, молодой человек. Лучше про себя.. А! Нет! Точно-точно! Мне же отчитываться – поэтому вслух и это… с выражением, будьте добры! Как в школе, ага? – Коваленко тыкает фонариком чуть ли мне не в лицо. – Вы читали стихотворения в школе?

– Прошу прощения… Свет включается здесь, – я включил. – Не дневник. Скорее, блокнот с какими-то записями.

– А стихотворения вы читали в школе? – повторил; не всем вопросам суждено найти ответ.

С небольшой спешкой открываю. Примерно посередине – что-то без указания даты, скорее, случайная запись на скорую руку.

«Проснулся не от будильника, а от того, что тело задолбалось притворяться мёртвым…».

– Обычно я не курю, с вашего позволения, – показательно нагло перебил меня сержант.

Сажусь на диван, пружины скрипят. Коваленко на табуретке, закуривает дешёвый.

Снова начинаю читать неспешно, совсем бережно. На сей раз открыл с самого конца блокнота. Что же, придётся нюхнуть дымка – во всех смыслах…

"Тело включилось само – словно из «комы» в «функциональность: лежать дальше смысла не имеет. Что же тогда смысл имеет? Пф, совсем не об этом.

За окном уже классическое мутное утро: город ещё не решил, жить ему или гнить дальше. Будильник выключен давно. Зачем он, если у меня таймер внутренний — сухость во рту и мысль «Снова».

Хотя бывает и абсолютно по-другому! Вместо "Снова" – могу заменить роскошным "Опять".

Кухня – сюда почти не проникает солнечный свет: вчерашний недопитый кофе, налёт в кружке, крошки от всего-попало, пачка сигарет — «бросил в прошлом январе», агась. Турка, две ложки, алгоритм запуска дня. Рука тянется к виски — зависимость быстрее мысли. И это лишь сраный её айсберг.

– Нет, дружок, cегодня без стероидов, – отвечаю себе любезно.

Виски не успевает обидеться. В центре стола – блокнот. Моё Золотце! Лучший друг и товарищ. Потрёпанная обложка, заломы знакомые до боли.

Кофе зашипел. Сварил. Налил. План: не на работу, не отвечать на «надо обсудить», не воскрешать из вежливости. Блокнот к свету от замусоленного окну. Тусклый дневной свет едва-едва бьёт по царапинам — штрих-код жизни во всей его красе.

Открыл наугад. Детсадовский почерк примерно десятилетней давности:

// Написать книгу

// Уехать из города

// Не стать тем, кого ненавижу

Что ж, это провал по всем фронтам, старик. Это фиаско, кхе-кхе.

Пролистал. Какие-то случайные идеи – половина не разобрать, а вторая сейчас бы стартапом залетела и возможно даже приносила прибыль. С другой стороны, деньги – меньшее, в чём я нуждаюсь. И это вполне себе плюс и главный козырь в этом противостоянии.

Стены тяжёло дышат.

Выхожу из квартиры.

Подъезд – сыплю сухой корм бездомным котикам. Между шестым и седьмым пролётом — надпись маркером: «СОЛЬ СКОРО // И НЕДОРОГО». Это их любимое кодовое слово — фантастов хреновых!

Запомните! "СКОРО" — значит почти тоже что и "НИКОГДА".

Улица сырая. Двор-колодец хранит свою пасмурность. В киоск за сигаретами – не курю, но взял старый бренд по дурной привычке. Продавщица новая, но знакомая: косая чёлка, кольцо на большом пальце. Копия той, что продавала мне сигареты у гаражей в школе.

– Как обычно? – улыбается она.

Я сдержанно улыбаюсь, даже не вступая в мимолётный диалог.

Дым в тишину. Каждый прохожий — дублёр прошлого.

Дома — тишина. Холодильник бормочит – но я его не слышу. Блокнот ожидает на подоконнике. Рядом солонка. Не оставлял её там. Следы пальцев на стекле. Где-то там ещё слепок твоего носа, губ.

А зачем вообще мыть окна?

Глоток кофе. Теперь не кофе. Щёлкнуло. Раз и два.

Среда. До пятницы — два дня. Для меня разницы – ровно ноль.

Память – белый шум.

Репортёр по радио: курсы, законы, перестановки. Мир логичен.

– Играешь в «найди отличия»? – спрашивает блокнот.

– Готовлюсь к восхождению на Эверест, – это я отвечаю.

Зачем? Пьяно, головокружительно. Закрыл и бросил куда-то в угол. Впервые за долгое время не так одиноко. Жаль, что это так эфимерно и непостоянно.

А какая цена за то, чтобы вернуться в тот самый?

Снова увидеть твою искреннюю улыбку? Мои едва комплиментарные и такие редкие проблески красивых речей давались мне всегда с таким трудом – я был готов жалеть об этом всё своё будущее, но знал ли я эту истинную стоимость расплаты? Ту, что наступит после?

Мои прежние мемориальные кусочки так и не смогли растопить этот лёд, учитывая факт, что мой слог в обрывках текста выглядит куда более презентабельнее речевого. Я был готов бороться и сражаться – но за что?

Ватманом у твоих ног стелилась полоса прощения и реабилитации, период рениссанса и сладких садовых груш, горьким эхом уходила в даль – давая шанс на новое прекрасное начало. Парадокс в том, что ты даже и неудосужилась кинуть на него взор, предпочитая прятаться за пеленой треснувшей скорлупки, где так безопасно и ничего не нужно менять.

Нагло повелась по цепи собственных неразгаданных сердечных чертог, отпустив и пытаясь забыть самое главное, что когда-то грело и давало смысл. Бессовестно растоптав то, во что сама верила. И залила свет тьмою.

Здесь не было победителей или даже полуфиналистов; лишь обрывки чувств, вырванные и перенесенные на бумагу, чуть и чуть согревали, но не теплом, а пробивающим насквозь и выбивающим из равновесия холодом – но даже этого вполне достаточно, чтобы в этой версии всех Вселенных оставаться живым и в глубине души всё ещё надеющимся на обман самого времени и логики…".

Соседняя же страница была варварски вырвана, не давая продолжить столь удивительный и редкий монолог другого Лазаря. Его стороны, которую я практически и не знал. Очарованный и ошеломлённый резкой переменой стиля повестования и его искренних душевных переживаний – я и сам не заметил, как к горлу подступил ком, а в глазах едва-едва скопилось.

– Простите, конечно, Георгий, что тревожу ваш удивительный талант рассказчика, но… Ну и бред же… На самом-то деле? Соль-сахар, блокнот пишет сам… Сплошная наркомания – может, закрываем этот шедевр современной литературы и признаём без вести пропавшим вашего товарища. Так это, кто там он, ваш друг? Шизофреник ли или мошенник ли? Наркоман ли? – Коваленко тушит сигарету об шикарный белоснежный стол с резными ножками.

– Надо искать зацепки, сержант…

– А Эверест? – щурится. – Ну прямым же текстом – так и написано, ё-маё! Вы же рационалист, Георгий? Прошу вас, ответьте.

– Боюсь, это метафора. Точнее, надеюсь.