Глава 1
Плавбаза

Телефонный звонок разрезал вечернюю тишину, как ножом.

– Алло, Максим, ты можешь приехать завтра в час? – голос тети Раи звучал приглушенно, будто из другого измерения.

– Что случилось? – Максим почувствовал холодок под ложечкой.

– Поминки. Дядя Гриша умер.

Молчание повисло на проводе, густое и тягучее.

Дядя Гриша…

Смутный образ пожилого мужчины с неизменной папиросой в уголке рта.

– Разумеется, буду, – автоматически ответил Максим, уже чувствуя тяжесть предстоящего дня.

Старый двор, зажатый между двухэтажными домиками цвета выцветшей охры, встретил его запахом мокрого асфальта и тленья.

Столы, сколоченные из досок и покрытые дешевыми скатертями, стояли в самом центре, словно сцена для грустного спектакля. Максим сел среди родственников, чьи лица расплывались в памяти, и незнакомцев, смотревших на него с тихим любопытством.

Долгие, бессвязные разговоры о мировой политике с соседом, пенсионером с горящими идеологическим огнем глазами, превратились в монотонный гул. Блинов потом вспоминал только обрывки: как кто-то вставал, произносил что-то хриплое и торжественное, и каждый раз его собственная рука, словно сама по себе, поднимала и опрокидывала стопку горькой, обжигающей влаги. Сколько таких тостов пролилось в него в тот день, Максим Владиславович не вспомнил бы при всем желании – память любезно стерла этот счет, оставив лишь мучительную тяжесть в желудке и странную пустоту в голове.

Зато в мельчайших деталях, с болезненной четкостью, врезалось в сознание то, что было после. Память работала, как неисправный кинопроектор, выхватывая и резко сменяя кадры. Сначала – ослепительное, почти летнее солнце во дворе, затем резкий скачок, и вот уже давит темнота сырого осеннего вечера, фонари бросают на землю жидкие желтые круги. Следом в сознании яркий сентябрьский вечер с запахом опавших листьев внезапно и без перехода сменился бархатной, глухой ночью, где звезды казались ледяными осколками.

Как он оказался в соседнем дворе и, главное, зачем забрался на ржавую крышу низкого сарая – было полнейшей загадкой. Позже, со слов других, выяснилось, что он помогал «пристроить лестницу», которую мужчины брали у соседей и теперь возвращали. Логики в этом действии не было ни капли, и она так навсегда и осталась для него потерянной, утонув в алкогольном тумане.

Декорации менялись с головокружительной скоростью, как в плохом сюрреалистичном театре. Вот он ведет ни о чем не говорящий, натужный диалог с какими-то парнями в спортивных костюмах. Вот угол кирпичного дома, где двое, присев на корточки, о чем-то горячо спорят, и он снова вступает в разговор. Потом тень разборок, сжатые кулаки, сдвинутые брови, но до драки, к счастью, не доходит – все растворяется, как дым. А после – долгий, мучительный поиск с братом какой-то оставленной мамой покупки по темным, пахнущим затхлостью продуктовым магазинчикам. Они обошли их штук пять, вызывая все большее подозрение у продавщиц, и чуть не угодили в ближайшее отделение милиции, тусклый свет которого виднелся из-за угла.

Именно тогда, бредя по холодным улицам, Максим с почти научной отстраненностью отметил парадоксальное свойство собственной памяти в такие моменты. Она не запоминала поток, она фиксировала лишь ключевые, яркие образы-вспышки. Они были как маяки в тумане, как координаты на карте заблудшего состояния. Их нельзя было подделать или стереть. И еще одна особенность: такие моменты, окрашенные гротеском и стыдом, намертво врезались в мозг, становясь точками для последующего беспощадного самоанализа. Максим Блинов не был склонен строить далекоидущие планы. Он жил в тисках текущего дня, едва успевая справляться с лавиной мелких и крупных забот, которые сыпались на него со всех сторон.

Уснул он в ту ночь с огромным трудом, а точнее – через порог животного страха. Едва голова коснулась подушки, тело накрыло ощущение стремительного, неудержимого падения в черную, бездонную пропасть. Чувство было настолько физически реальным, что сердце заколотилось в панике. Блинов вскочил и просидел на краю кровати минут десять, тупо уставившись в потрескавшуюся штукатурку на стене, пытаясь отдышаться. Но когда снова лег, началось худшее – за закрытыми веками зашевелились неприятные, пугающие видения, обрывки кошмаров.

Терпеть это стало невозможно. Одевшись наспех, он вышел в спящий город. Ночная прогулка тоже не обошлась без невероятных приключений, подробности которых наутро стерлись. В итоге сон, тяжелый и беспокойный, настиг его лишь под утро, в третьем часу.

Резкий, пронзительный звук будильника врезался в сознание, как сверло. Вставать было не просто не хочется – на это не было никаких физических сил. Ощущение возникло такое, будто из него за ночь выкачали всю жизненную энергию, каждую каплю, оставив лишь пустую, выдавленную как тюбик оболочку. Так адски плохо, так невыносимо тяжело Максим Блинов не чувствовал себя никогда в жизни.

Он побрел на кухню, движения его были замедленными, как у глубокого старика. Заварил крепчайший черный чай, сыпанув заварки с горкой. В стакан отправил четыре ложки сахара, нашел в холодильнике баночку малинового варенья, растащил по углам рта пару конфет-подушечек, отрезал огромный кусок вчерашнего торта «Прага». Организм требовал глюкозы, тоннами.

Механически собрал сумку.

Сегодня – командировка.

Сама мысль об этом вызывала тошноту.

«Какая, на хрен, командировка в таком состоянии?» – пронеслось в голове. Но не ехать было нельзя.

Абсолютно.

Именно на сегодня был назначен пробный пуск системы. Испытывался основной и самый сложный узел всего комплекса, секретной разработки с туманным названием «Листопад», предназначенной для нужд ВМФ СССР.

Первый опытный образец, плод многолетних трудов, наконец-то собрали. Громадный электронно-вычислительный комплекс был заточен под контроль десятков физических параметров морской воды. Конечная цель – повышение точности торпедной стрельбы. Мысли о масштабе проекта лишь усиливали давление.

На метро, в давке и духоте, Максим добрался до автовокзала. Взял билет и сел в желтый «Икарус». Эти венгерские автобусы ему нравились: большие, с высоким потолком, относительно комфортабельные, пахшие специфической смесью машинного масла, сигарет и дешевого одеколона.

Он занял место прямо за водителем, чтобы видеть дорогу – это помогало от тошноты. Надеялся проспать всю полутора-двухчасовую дорогу. Но сон, желанный и целительный, не приходил. Максим пытался думать о работе, о предстоящих испытаниях, однако мысли упрямо уползали в сторону, отказывались фокусироваться на засекреченных чертежах и приборах.

Вместо этого перед внутренним взором, с навязчивой четкостью, всплыл граненый стакан.

Блинов резко выдохнул и зажмурился, но картинка не исчезала. Он повернулся к окну, и в отражении в темном стекле ему померещилась знакомая бутылка с узким горлышком.

Снова выдох, попытка сосредоточиться на мелькающих за окном деревьях, столбах, придорожных указателях. Тщетно. Мозг, измученный интоксикацией, выдавал одно и то же.

Образы спиртного, налитого, бутылок, пробок…

Блинов потер глаза, ощущая, как по спине ползет холодный пот. Не знал, куда деться от самого себя. Хотелось остановить автобус, выйти посреди поля и просто лечь на землю.

«Как я буду работать? – терзал его внутренний голос. – Что я вообще смогу делать сегодня? Руки трясутся, в голове каша».

Надо было побыстрее все закончить и найти благовидный предлог, чтобы смыться.

«Ну в самом деле, как выдержать целый день среди людей, требующих ясности ума и концентрации?» Едва он это подумал, как перед мысленным взором, с издевательской яркостью, проявился хрустальный бокал на тонкой ножке. У него не было сил не только говорить, но и думать связно. «Тяжело. Надо обязательно что-то сообразить, взять себя в руки», – сказал он себе почти вслух и, наконец, под монотонный гул двигателя, провалился в тяжелый, короткий сон. Полчаса забытья – вот и вся передышка.

– Все! Конечная, приехали, не забывайте свои вещи! – громкий, не терпящий возражений голос водителя, плотного мужчины в клетчатой рубашке, ворвался в его сон.

Максим потянулся, зевнул так, что челюсть свело, и несколько секунд просто сидел, глядя в пустоту, пытаясь собрать себя по кусочкам. Когда шофер бросил на него нетерпеливый, строгий взгляд, Блинов сделал над собой нечеловеческое усилие, поднялся и, волоча ноги, поплелся к выходу.

До конечного пункта – плавбазы «Ширвани» было еще очень далеко, и это осознание наполнило его леденящим сожалением. Но выбора не оставалось. Максим втиснулся в маршрутную «Газель», где история повторилась. Его снова растолкали на конечной.

– Молодой человек, выходим. Приехали, – скомандовала кондукторша, глядя на него со смесью жалости и брезгливости.

Максим буквально выполз из салона. Ноги казались будто налитыми чугуном, каждое движение давалось с трудом. Впереди – около пятидесяти минут пешего пути по промзоне.

Деваться было некуда. Блинов поплелся, опустив голову.

Думать ни о чем не хотелось. Мысли были вязкими и болезненными. Единственное, что теплилось в глубине сознания – жгучее желание оказаться дома, рухнуть на кровать и выключиться.

Но постепенно, сквозь туман самочувствия, начали пробиваться другие сигналы. Сначала он уловил едва заметный, но знакомый соленый запах. Потом, за ржавыми заборами складов и сараев, мелькнула узкая полоска свинцовой воды. Пройдя еще квартал, он вышел к причалу.

Сделав несколько шагов по скрипучим доскам пирса, он остановился. Перед ним, во всей своей неказистой и величественной красе, открылась плавбаза «Ширвани». Длинное, больше пятидесяти метров от носа до кормы, судно. Большое, неуклюжее, очень старое по современным меркам, с облупившейся краской и следами ржавчины на бортах. Но для посвященных это была не просто баржа, а уникальная плавучая лаборатория, нашпигованная по последнему слову техники семидесятых-восьмидесятых годов.

Максим посмотрел на нее с тоской, как на место предстоящей каторги. Постоял несколько минут, вдыхая влажный, пропитанный мазутом и водорослями воздух, и наконец зашагал к трапу – или, как говорили старые моряки, к сходне.

На палубе никого не было видно, но он знал, что внутри, в отсеках, кипит работа. Гул генераторов доносился наружу. Рядом с высоким бортом плавбазы кружили и пронзительно кричали наглые чайки, выпрашивая подачку.

Максим вошел внутрь через тяжелую металлическую дверь. Глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полутьме. Освещение на «Ширвани» всегда было тусклым, экономичным, отчего коридоры и помещения казались таинственными и немного зловещими.

– Ты где? Мы тебя с утра уже ждем! – развел руками, изображая драматическое недоумение, Калинников Александр Васильевич, научный руководитель проекта.

Он был воплощением советской научной интеллигенции: строгий, но поношенный костюм, аккуратный галстук, и главное – пышная, волнистая седая шевелюра, придававшая ему вид вдохновенного профессора.

– Да, Максим, я, честно говоря, думал, что ты приедешь вчера, вечером, – подошел к нему Ефремов, ведущий разработчик.

Сергей Николаевич Ефремов был талантливым конструктором от Бога, человеком, на чьем счету были десятки сложных проектов. Высокий, крепко сбитый, с большими, необычайно внимательными глазами, которые, казалось, видели не только внешнюю оболочку вещей, но и их внутреннюю суть.

Глубоководный датчик, ради которого все здесь собрались, был его любимым детищем, созданным на опытном заводе НПО Космического приборостроения «Каспий» под его неусыпным контролем и при активнейшем участии Максима.

Максим собрался с духом и выдавил из себя:

– Товарищи, вы меня, пожалуйста, извините, но работник из меня сегодня просто никакой.