Глава 1
Школьник

Тени осеннего вечера ползли по потолку кухни, окрашивая всё в сизый, безрадостный цвет. Запах остывшего борща – сладковатой свеклы и тушёной капусты – висел в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Константин задержался в дверном проёме, чувствуя, как отсыревшая куртка холодным пятном давит на плечи.

– Константин, ты где был? Так долго? Что опять произошло? – голос матери разрезал тишину, резкий, как стекло. Анастасия Петровна оторвалась от раковины, и её взгляд – пристальный, выжидающий – скользнул по его худощавой фигуре, задержался на слишком бледном лице и глазах цвета зимнего неба, казавшихся ещё прозрачнее от усталости.

Он сделал шаг внутрь, и скрип половиц прозвучал невыносимо громко.

– В книжном. Потом в букинистический зашёл, – его собственный голос прозвучал чужим: низко, с подхрипыванием, будто кто-то неумело водил смычком по старым струнам. Пятнадцать лет, а он всё ещё не мог договориться с собственными связками. – Ещё в библиотеке побывал. В читальном зале.

Мама вздохнула – долгий, уставший звук, знакомый до боли.

– Иди есть. Всё давно остыло. Сколько можно греть? – Она махнула рукой в сторону стола, где тарелка с борщом выглядела островком уныния в море полированной клеёнки. – Кстати, как у тебя дела в школе?

Он плюхнулся на стул, почувствовав, как дерево холодком проходит сквозь джинсы.

– Так себе, – он пожал плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, хотя каждое слово внутри него кричало и рвалось наружу.

– Так в чём же причина? – Она не отрывала от него взгляда. Этот взгляд видел всё. Всегда.

– Поспорил с учительницей истории. Она мне двойку влепила, – Константин сжал губы, покалывая языком заусенец на нижней. Солоноватый привкус крови смешался со вкусом безысходности.

– Нельзя же так! – В её голосе зазвенела знакомая металлическая нотка – смесь разочарования и укора.

– Что нельзя? Иметь своё мнение? – Он выпрямился, и сквозь усталость прорвался давно копившийся жар. – Я пытался привести факты! Всё разложил по полочкам! А она… она даже слушать не стала. Просто достала журнал…

– Костик! – Мама резко провела рукой по лбу, смахивая невидимую прядь. – Сколько раз я тебе говорила. Ты слишком принципиален. Будто мир должен гнуться под тебя. Иногда в жизни нужно просто… смолчать. Где-то сделать вид, что соглашаешься. Где-то… даже соврать. Ради собственного спокойствия.

– Своего спокойствия? – Он фыркнул, и звук вышел противным, детским. – Да я вообще не помню, что это такое! Я вечно вынужден молчать, мама! Везде! Сегодня рассказал в классе про своё видение причин падения Рима – меня чуть не побили. Хорошо, учитель физкультуры Геннадий Евгеньевич мимо шёл, иначе бы точно надавали. Зла нет! Почему все только и делают, что говорят одно, делают другое, а думают и вовсе третье?! – Он яростно вцепился в ложку, и металл со стуком ударился о фарфор. Красный, почти чёрный в полумраке борщ казался теперь не едой, а воплощением всей этой тягучей, лишенной смысла тоски.

– Знаешь, сынок, что я тебе скажу? – Голос матери внезапно стал мягким, врачебным. – Меньше читай и сиди в интернете. Больше гуляй. А ещё лучше – запишись в какую-нибудь секцию. Займись спортом. Выпусти пар.

– Мам, – он отломил кусок чёрствого хлеба, и крошки посыпались на стол, – ну зачем мне это всё? Спорт… секция… Это же сплошная ерунда. Бегать за мячиком, как щенок? Или тупо тягать железо? Я лучше книгу новую дочитаю.

– Нет, это не ерунда! – она резко встала и присела рядом, и от неё пахло моющим средством и усталостью. – Человек должен быть гармоничным. Развитым. Ты на себя в зеркало давно смотрел?

Константин отвёл взгляд к окну, где в чёрном стекле смутно отражалось его собственное лицо – бледное пятно с тёмными провалами глаз.

– А что со мной не так? – он всё же посмотрел на неё, вскинув светлые, почти выцветшие брови, которые всегда казались ему какими-то недоделанными.

– Всё не так, Костя. Худой, как спичка. Вечно сутулишься, будто тебя гнёт невидимая тяжесть. Лицо… бледное, восковое. Весь осунулся. Как будто из тебя жизнь по капле вытягивают.

В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов на стене. Тик-так. Тик-так. Отмеряя секунды его тоскливого существования.

– А каким я был… в детстве? – спросил он неожиданно для себя самого. Голос прозвучал тише, без прежней колючей защиты.

Мама посмотрела на него с удивлением, потом её взгляд смягчился. Она встала, молча убрала нетронутую тарелку и принесла новую – с макаронами и приплюснутой котлетой, от которых пахло вчерашним днём. Поставила на плиту закипать чайник. Его шипение стало первым уютным звуком за весь вечер.

– Хочешь правду услышать? – Она облокотилась о стол, и в уголках её глаз заплелась паутинка смешных морщинок.

Константин только кивнул, внезапно затаив дыхание.

– Ты с самого детства был… неудобным, – начала она, подбирая слова. – Ленивым, капризным, нервным. Обидчивым до невозможности – мог забиться под стол из-за разбитой чашки и просидеть там три часа. И ко всему этому… ты вытворял такое, что мы с папой и все наши родственники до сих пор вспоминаем твои проделки с содроганием.

– Неужели я был таким монстром? – в голосе Константина прозвучал неподдельный, детский интерес. Он отодвинул тарелку.

– Монстром? Нет. Стихийным бедствием, – мама усмехнулась. – Самое безобидное – ты делал только то, что хотел. Никого не слушался. Игрушки за тобой собирали мы. Всё, что попадалось под руку, – разбрасывал, ломал, прятал. А однажды… ты выбил зуб соседской девочке. Алиске. Ей тоже было три года.

– Как так? – Константин даже привстал.

– Мы стояли в подъезде, ты у меня на руках, она – у своей мамы. Умилялись, такие хорошенькие дети. Хотели, чтобы вы подружились. А ты вдруг как двинешь ногой – точнёхонько ей в лицо! Хрясь! И молочный зубик… на кафель. Ох, и ревела же она, бедняжка.

Константин сглотнул. В горле стоял ком. Он представил маленькую девочку с окровавленным ртом и… ничего не почувствовал. Ни вины, ни жалости. Пустота.

– Неужели я был таким чудовищем?

– Чудовищем? Нет. Ты был упитанным, розовощёким бутузом с ангельскими кудряшками. Все умилялись.

– Даже не верится… – он прошептал, глядя на свои худые, с выступающими костяшками пальцы.

– И куда всё это делось! – мама взмахнула рукой. – В другой раз ты вышвырнул табуретку с нашего балкона на втором этаже. Табуретка пролетела в сантиметрах от головы соседа, дяди Пети. Шестидесятилетний мужчина! Ох, и скандал был… А сколько ты техники угробил, посуды перебил… – Она прикрыла глаза, словно перед ней проплывали осколки дорогих сервизов и дымящиеся платы компьютеров.

– Весёлое детство, однако, – Константин натянуто улыбнулся. – Странно, что я ничего не помню.

– Куда тебе помнить, – мама открыла глаза, и они были полны нежности и лёгкой грусти. – У тебя в голове сейчас столько информации – из книг, из интернета, – что всё смешалось. Твоё настоящее детство там, – она ткнула пальцем в сторону его комнаты, где полки прогибались под тяжестью фолиантов. – А не здесь.

Она помолчала, наблюдая, как он ковыряет вилкой в макаронах.

– Сын, может, тебе правда записаться в секцию? В командный вид спорта. Хоть на волейбол.

– Зачем? – автоматически спросил он, хотя уже знал ответ.

– Как зачем? – её голос снова стал настойчивым. – Ты растешь замкнутым. Вечно один. Целыми днями в своих мирах: то в книжном, то в цифровом. Ты не общаешься! А там будешь с ребятами. Будет общее дело.

– Что в этом плохого? – он наконец поднял на неё взгляд, и в его голубых глазах вспыхнул холодный, отстранённый огонёк. – Мне хорошо. Мне не скучно.

– Хорошо? – она покачала головой. – У тебя нет друзей, Костя. Ни одного. Пора бы уже… ну, с девчонками хотя бы начать общаться. Тебе кто-то нравится в классе?

На щеках Константина вспыхнул жар, глупый и предательский. Он ненавидел этот румянец.

– Глупости какие. Мне это не нужно.

– А что тебе нужно? – голос матери внезапно сорвался. – Так и будешь всю жизнь в своей комнате сидеть?

– Мам, всё, достаточно! – он отодвинул тарелку с таким грохотом, что вилка подпрыгнула и упала на пол. – Я уже не маленький! Хватит читать нотации! Я сам разберусь, что мне нужно!

– Костик… – она попыталась взять его руку, но он дёрнулся. – Я старше. Я многое повидала. Прислушайся. Хотя бы к мелочам. Уроки, например, лучше не пропускай. Потом не догонишь.

– Не волнуйся, – он прошипел, поднимаясь. – Я в состоянии освоить материал самостоятельно. Просто в классе есть… определённые ученики. С которыми трудно.

Тишина стала густой, тяжёлой.

– Костик, – мама произнесла очень тихо. – Не молчи. Говори. Скажи, кто тебя обижает. Я завтра в школу пойду. Всё выясню.

Представление о том, как мама в её стёганой куртке будет выяснять отношения с Васькой Потаповым, таким же широким, как шкаф, было настолько нелепым и унизительным, что Константина передёрнуло.

– Думаю, не стоит, – пробормотал он, глядя в пол.

– Хочешь, папа пойдет? По-мужски с ними поговорит?

Образ отца, молчаливого и вечно уставшего, который попытается «поговорить по-мужски» с тремя отпетыми гопниками, был ещё страшнее. Это пахло уже не унижением, а настоящей бедой.

– Нет! – вырвалось у него резко и громко. – Не надо. Всё. Я пошёл. Спасибо за ужин.

Он рванулся к выходу из кухни, но голос матери догнал его, цепкий и печальный:

– Хоть глаза свои пожалей… красные, будто вообще не спишь. И постричься не мешало бы. Весь оброс, как леший.

Константин, не оборачиваясь, покосился на отражение в тёмном окне. Светло-русые, неопрятные пряди действительно падали на плечи, сливаясь с бледностью кожи. Он поплёлся по коридору, чувствуя, как за спиной на него смотрит немой укор старой фотографии на стене – там он, семилетний, улыбается с разбитой коленкой.

Его комната встретила знакомым хаосом и уютом. Он щёлкнул выключателем, и свет от торшера упал неровными пятнами. Воздух здесь пах старыми страницами, пылью и тишиной. Он плюхнулся на диван, и пружины жалобно заскрипели. Взял планшет, холодный и гладкий, провёл пальцем по экрану. Но буквы расплывались перед глазами. Он отшвырнул его в сторону.

Взгляд скользнул по комнате.

Книги.

Они были везде.

На полках, сложенные стопками на полу, на столе, под столом. Тяжёлые фолианты по истории и мифологии, потрёпанные научная фантастика, фэнтези с драконами на обложках. На стене висел большой постер с осенним лесом – буйство багрянца и золота, так не похожее на серый мир за окном. Вещи были разбросаны с небрежностью обречённого: джинсы, скомканные, как кожа змеи, на спинке кресла; футболка с полустёртым принтом, зацепившаяся за дверцу шкафа; куртка, нахально распластавшаяся на столе среди тетрадей.

Иногда, в такие вот тихие вечера, одиночество накатывало не печальной волной, а черной, удушающей яростью. Он чувствовал, как она поднимается из самого низа живота, холодная и густая, сжимает горло. Безысходность. Это слово он вычитал где-то и теперь носил в себе, как диагноз. Она парализовала волю. Захотелось встать – и не мог пошевелить ногой. Захотелось крикнуть – и голос застревал где-то внутри. Без всякой видимой причины мир тускнел, краски выцветали, звуки приглушались. И он погружался в это состояние, как в трясину, на день, на два, на неделю. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как время сочится сквозь пальцы, тяжёлое и липкое.

Единственным спасением были книги.

Он уходил в них с головой, как ныряльщик в глубины океана. Миры выдуманные оказывались ярче, честнее, справедливее. Там герои сражались со злом не потому, что так положено, а потому, что иначе нельзя. Там слова имели вес. Там можно было быть кем угодно – магом, воином, изгнанным принцем. Там он не был Константином Калашниковым, худым пятнадцатилетним неудачником. Он был… кем-то.

Мысль о завтрашнем дне впилась в сознание, как осколок стекла. Школа. Ему физически стало плохо. Не образно, а по-настоящему: живот свело спазмом.

Прогулять или нет?

Внутренний диалог закрутился, знакомый до зубной боли.

С одной стороны: мамины вздохи, папины «серьёзные разговоры» за закрытой дверью, взгляды учителей, полные немого вопроса «опять?».

С другой: Василий Потапов. Его туповатая, самодовольная рожа. Борька Машаков, похожий на обезьяну, с цепкими, неприятными руками. Вадим Шурыгин, самый опасный, с холодными глазами и тихой, подлой речью. Они не просто дразнили. Они выстраивали целую систему унижений: подножки в раздевалке, «случайные» толчки в столовой, краденые тетради, шепотки за спиной, которые обрывались, стоило ему обернуться. Они выискивали самое больное. Называли «ботаником», «доходягой», «маминым сынком». Последнее било точнее всего.

Убить бы. Просто взять и убить всех этих гадов.

Мысль пронеслась, чёрная и отчётливая, и он даже не испугался её. Она была просто констатацией факта: это был бы самый простой выход.

Весь вечер он метался по комнате, будто загнанный зверь. Ложился, вставал, подходил к окну, смотрел на фонарь, вокруг которого кружились мошки. Искал выход там, где его не было. Школа – больно. Не школа – ещё больнее.