ПОСЛЕДНИЙ ЖНЕЦ

Артур Евгеньевич Домрачев

Часть третья

Содержание

Пролог.

Часть 1: Яблоки и пепел.

Глава 19

Глава 20

Часть 2: Возвращение Жнеца.

Глава 21

Глава 22

Часть 3: Архитектор утопии.

Глава 23

Глава 24

Часть 4: Последний вход.

Глава 25

Глава 26

Часть 5: Пробуждение.

Глава 27

Эпилог: Настоящий сон.

Пролог.

Ему снилось поле.

Не виртуальное, не синтезированное корпоративными серверами – настоящее. Трава щекотала босые ноги, пахло нагретой землёй и чабрецом, а где-то далеко, за линией горизонта, гудели пчёлы. Небо было таким синим, что от него ломило глаза.

Илья стоял посреди этого поля и знал, что спит. И впервые за два года это было нормально. Просто сон. Без коридоров, без озона, без чужого крика в висках.

А потом ветер принёс голос.

«Драконы всегда возвращаются, Жнец».

Кира. Её шёпот царапнул по краю сознания, как ноготь по стеклу. Поле не исчезло, нет – оно просто стало чуть холоднее. Трава потемнела на полтона. Пчёлы замолчали.

Илья проснулся в три часа ночи, уставившись в деревянный потолок. Рядом за стеной тихо сопела Лена. Сверчки скрипели свою монотонную песню. Пахло сосновой смолой и остывшей печкой.

Он лежал и слушал тишину.

Тишина больше не казалась ему надёжной.

Часть 1: Яблоки и пепел.

Глава 19

Два года в Зелёной зоне научили Илью вещам, о которых он раньше не подозревал. Он узнал, что у яблок бывает десять оттенков вкуса – от медового до кислого, как лимон. Что мозоли от лопаты отличаются от мозолей от клавиатуры – они грубее, честнее, и болят совершенно иначе. Что петух начинает орать не на рассвете, как врут в книжках, а в четыре утра, и ничто во вселенной не способно заткнуть эту тварь.

Их дом стоял на краю деревни Сосновка – бревенчатый, с покосившимся крыльцом, которое он за два лета так и не выровнял. Из окна кухни было видно речку, заросшую ивами, и край яблоневого сада. Вечерами здесь было так тихо, что Илья слышал, как переворачивает страницы Лена в соседней комнате.

Лена расцвела. Другого слова не подобрать. Она устроилась фельдшером в местную больницу, совмещая это с исследованиями для Восточного университета – единственного вуза в Зелёной зоне, работающего на бумажных конспектах и меловых досках. Её диссертация называлась «Регенерация синаптических связей после принудительного нейронного воздействия». Она писала её от руки, перьевой ручкой, на желтоватой бумаге, и стопка листов на её столе росла с каждой неделей.

– Ты опять забыл полить помидоры, – сказала она утром, стоя на крыльце со скрещенными руками. Солнце золотило её коротко стриженные волосы. – Три куста засохли. Три. Куста. Ты их видел? Они выглядят как мумии фараонов.

– У меня был тяжёлый день. Я чинил забор Петровичу, – Илья сидел на ступеньке, шнуруя разбитые ботинки, и щурился от яркого света. – Двенадцать секций. Его коза прогрызла столбы.

– Коза прогрызла деревянные столбы?

– Ты не знаешь эту козу. У неё стальные зубы и взгляд серийного убийцы.

Лена фыркнула и села рядом. Они помолчали. Где-то вдалеке застучал дятел.

– Мне позвонили из университета, – сказала она, чуть тише. – На проводной. Просили приехать на конференцию в Новосибирск. Хотят, чтобы я сделала доклад о нейропластичности.

– Это же здорово.

– Но конференция в городе. За периметром Зелёной зоны. Там сети. Там Морфеус.

Это слово повисло между ними, как запах дыма.

Морфеус. За последний год оно просочилось даже сюда, в деревню без единого нейро-порта. Приезжие фермеры рассказывали о нём шёпотом, как о чуде. Бесплатная нейросеть, открытая для всех. Без корпораций, без правительства. Люди делились снами, воспоминаниями, навыками. Хирург из Токио мог передать свой опыт студенту из Каира за секунду. Слепой мог видеть глазами тысячи добровольцев. Мир менялся, и менялся, казалось, к лучшему.

Илья не верил ни единому слову. Он слишком хорошо знал, чем пахнут технологии, обещающие рай.

– Не езди, – сказал он.

– Илья…

– Не езди, Лена. Пожалуйста.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Тем самым, который за два года научилась направлять не только на нейронные паттерны, но и на старшего брата.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Не поеду.

Но в её голосе было то, что Илья предпочёл не услышать: «На этот раз».

Той ночью он снова увидел поле. Только теперь посреди поля стоял человек. Силуэт женщины с металлической рукой. Она стояла спиной к нему и смотрела на горизонт, где небо светилось мертвенным голубым светом, как экран, который забыли выключить.

Илья проснулся от стука в дверь.

Часы показывали два ночи. Стук был тяжёлым, неровным – так стучит человек, у которого заканчиваются силы. Илья схватил фонарь и топор, стоявший у печки, и босиком прошлёпал к двери.

На крыльце, привалившись к перилам, сидел Гризли.

Вернее, то, что от него осталось. Огромный механик потерял килограммов тридцать. Его борода, всегда густая и окладистая, свалялась в грязные колтуны. Левая рука висела на самодельной перевязи из порванной рубашки, и через бурые пятна засохшей крови проступала жёлтая кость. Его глаза – когда-то ехидные и живые – смотрели из запавших глазниц с выражением человека, который дошёл до конца.

– Жнец… – прохрипел он. – Ты мне чаю нальёшь, или мне тут подыхать на твоём некрашеном крыльце?

– Гризли. Господи. Что с тобой?

– Долгая история. Очень долгая и очень дерьмовая, – он попытался встать и рухнул обратно. – Помоги мне встать, и я расскажу тебе, почему твоя мирная жизнь только что закончилась.

Глава 20

Лена наложила шину, остановила кровотечение и влила в Гризли столько антибиотиков, сколько нашлось в домашней аптечке. Он лежал на их диване – ноги свешивались с края – и пил третью кружку чая с таким остервенением, будто чай был последним, что связывало его с миром живых.

– Морфеус, – начал Гризли, когда перестал дрожать. – Ты знаешь, что это такое?

– Бесплатная нейросеть, – сказал Илья. – Открытый код. Демократия и братство. Все счастливы.

– Херня. Это Кира.

Тишина. Даже сверчки за окном будто притихли.

– Что значит – Кира? – Лена подалась вперёд, не выпуская из пальцев пропитанный кровью бинт.

Гризли закрыл глаза. Когда открыл – в них плескалась такая усталость, что Илья физически почувствовал её вес.

– После того, как вы уехали, Кира не ушла в тень. Она ушла в работу. Она потратила полтора года, собирая по крупицам остатки технологий Сомниума и ЦКМ. Скупала с чёрного рынка нейрочипы, вербовала разочарованных программистов, строила серверную инфраструктуру в заброшенных шахтах по всей Сибири. Она создала Морфеус. С нуля. Один человек. С одной металлической рукой и бездной ярости в глазах.

– Зачем? – спросил Илья, хотя внутри уже знал ответ.

– Она решила, что проблема не в Воронове. Не в Векшине. Проблема в нас. В людях. В том, что каждый из нас – отдельная, замкнутая, эгоистичная вселенная. Воронов убивал ради прибыли, потому что ему было плевать на чужую боль. Векшин создавал психическое оружие, потому что не чувствовал, каково это – гореть заживо в чужом кошмаре. Кира решила: если стереть границу между «я» и «ты», зла не останется. Невозможно ударить, если ты чувствуешь свой же удар. Она хочет соединить все сознания в одно.

– Коллективный разум, – прошептала Лена. Её лицо побледнело.

– Она называет это «Синтез». Морфеус – это только первая стадия. Добровольная. Люди подключаются, делятся снами, навыками, эмпатией. Им хорошо, их затягивает. Они не замечают, как теряют себя по крупицам. Сначала забывают мелочи – любимую песню, имя первого учителя. Потом перестают спорить, перестают злиться. Становятся… одинаковыми. Мягкими. Согласными. Как те «счастливые овощи», которыми стали родители близнецов после коррекции Сомниума.

Гризли тяжело сглотнул.

– Месяц назад близнецы перехватили внутренний протокол Морфеуса. Там было слово «Конвергенция». Финальная фаза. Через семьдесят два часа после активации все подключённые – а их сейчас шестьсот миллионов, Илья, шестьсот чёртовых миллионов человек – синхронизируются в единое сознание. Необратимо. Их личности растворятся, как сахар в кипятке. Останется одна общая мысль, одна воля, один разум. И этот разум будет Кирой.

– Где близнецы? – голос Ильи стал чужим, металлическим.

– Пропали. Они попытались предупредить людей, начали рассылать данные журналистам. Через три часа их сервера сожгли удалённым импульсом. Я успел выскочить из бункера за десять секунд до того, как его залило жидким термитом. Руку мне сломали дроны Морфеуса. Да, у неё теперь и дроны есть. Автономные. Она их печатает на подпольных 3D-фабриках, как пирожки.

Гризли повернулся к Илье. В его взгляде горела мольба – вещь, которую бывший Жнец никогда не ожидал увидеть на этом лице.

– Конвергенция запланирована через пять дней. Если мы не остановим её – человечество перестанет существовать как вид. Не умрёт. Хуже. Оно просто перестанет быть множественным числом.

Илья встал. Подошёл к окну. За стеклом чернел яблоневый сад, а за ним – горизонт, где город светился тем самым мертвенным голубым светом из его сна.

– Она знает, что ты здесь? – спросил он.

– Конечно. Она всё знает. Морфеус – это не программа, Жнец. Это шестьсот миллионов глаз, ушей и мыслей. Кира видит всё, что видят её подключённые. Она знает, что я пришёл к тебе. Она знает, что ты стоишь у окна. И она ждёт. Потому что единственный человек, которого она хочет в своём идеальном мире, – это ты.