ДЕЛО о Времени

роман

Часть 1. Записки следователя

Дело № 1. Пирахан. «Нет вчера»

Из материалов личного дела следователя по особо важным делам в отставке Андрея Ивановича С., 2019–2023 гг. Папка № 1, скоросшиватель «Время».

Примечание на обложке (чернила, дрожащий почерк):

«Начать решил с самого сложного. С тех, у кого времени нет. Если я пойму их, может, пойму и себя. Запросы разосланы. Жду».

Документ № 1/П-1

Исходящий запрос № 14 от 12.03.2019

Кому: Отцу Иоанну, миссионерская станция «Святой Лука», бассейн реки Майси, Амазонас, Бразилия.

Канал связи: Письмо, отправлено заказной авиапочтой.

Уважаемый отец Иоанн!

Прошу прощения за беспокойство. Я вышел на Вас через публикацию в журнале «Вокруг света» за 2005 год, где упоминалась Ваша деятельность среди индейцев племени пирахан. Меня, как человека, посвятившего жизнь изучению обстоятельств смерти, интересует не столько Ваша миссионерская деятельность, сколько одна деталь, которая может показаться Вам незначительной.

Автор статьи упомянул, что в языке пирахан отсутствуют понятия прошлого и будущего времени. Если это так, то как эти люди воспринимают смерть? Что они говорят об умерших? Есть ли у них страх перед кончиной, ритуалы прощания, понятие «предков»?

Буду крайне признателен за любой ответ, даже самый краткий. Понимаю, что Вы заняты делами более важными, чем переписка со старым следователем из России.

С уважением,

Андрей Иванович С., пенсионер МВД.

P.S. Прикладываю марки для ответа и конверт с обратным адресом.

Документ № 1/П-2

Входящий ответ. Получен 17.11.2019.

Отправитель: Отец Иоанн (на бланке миссии, но письмо рукописное, местами выцветшее, словно долго лежало на солнце).

Уважаемый Андрей Иванович!

Простите, что отвечаю лишь через полгода. Оказия до города выпадает редко, а почта здесь — сами понимаете. Ваше письмо дошло, но пока оно путешествовало, я успел схватить тропическую лихорадку, выжить и даже немного пофилософствовать на тему, которую Вы затронули. Видимо, Господь дал мне время подумать.

Вы спрашиваете про смерть у пирахан. Это сложный вопрос. Потому что, отвечая на него, каждый раз упираешься в то, что для них нет смерти в нашем понимании. Но нет и жизни — как процесса. Я прожил здесь пять лет. Я пытался научить их молиться. Я пытался рассказать им о Христе, о воскресении, о вечной жизни. Знаете, что они меня спросили в ответ на мою самую пламенную проповедь?

Они спросили: «Ты видел Его?»

Я сказал: «Нет, но я верю».

Они засмеялись. Для них верить в то, чего не видел, — безумие. Они верят только в то, что видят сейчас. В эту реку, в это дерево, в эту рыбу, которую мы только что поймали. Вчерашней рыбы для них нет. Завтрашней — тоже. Есть рыба сейчас. Или её нет.

По поводу языка. Вы правы, в нём действительно нет грамматических времён. Нет прошедшего, нет будущего. Это подтверждали и лингвисты, которые сюда приезжали до меня. Они говорили, что пирахан не могут сказать «вчера я ловил рыбу». Они скажут: «рыба ловилась». Или даже точнее: «рыба-ловиться-сейчас». Всё привязано к моменту речи.

Что это значит для смерти?

Я расскажу Вам один случай. Умерла старая женщина. Её звали Икаи. Ей было, по нашим меркам, лет семьдесят — для здешних мест возраст огромный. Я пришёл в стойбище, ожидая увидеть траур, слёзы, может быть, какие-то обряды. Ничего не было. Люди сидели у костра, разговаривали, ели. Тело Икаи лежало в стороне, прикрытое ветками. Я спросил у её дочери: «Ты будешь плакать? Твоя мать умерла».

Дочь посмотрела на меня с искренним недоумением. Она сказала фразу, которую я запомнил дословно. Звучит она примерно так: «Икаи? Икаи сейчас спит. Икаи нет».

Я не понял. «Как нет, если она здесь лежит?»

Дочь покачала головой. Она попыталась объяснить мне, как ребёнку. «Икаи — это когда Икаи ходила, говорила, ела рыбу. Сейчас Икаи нет. Сейчас есть тело. Тело — не Икаи. Икаи ушла, потому что перестало быть сейчас. Когда Икаи была, мы её видели. Сейчас мы её не видим. Значит, её нет».

Для них быть — значит быть в поле зрения, в поле ощущений, в моменте. Как только человек исчезает из этого поля, он исчезает полностью. Не уходит в рай или ад, не превращается в духа, не перерождается. Просто перестаёт существовать, потому что перестаёт быть «сейчас».

Похорон у них нет. Тело просто уносят в лес. Не прячут, не закапывают — оставляют. Для них это мусор, оболочка, которая больше не является человеком. Поминальных обрядов тоже нет. Имени умершего не произносят. Не потому что боятся, а потому что оно больше ничего не обозначает. Имя было привязано к человеку, который был «сейчас». Этого человека нет — имени тоже нет.

Я пытался возражать, говорил о душе, о вечной жизни. Мне ответили: «Ты хочешь жить, когда тебя не видят? Зачем? Жить — это видеть реку, есть рыбу, разговаривать с детьми. Если этого нет — зачем такое жить?»

Вы знаете, Андрей Иванович, я проработал здесь пять лет и не обратил в свою веру ни одного человека. Ни одного. Они просто не понимают, зачем им вера в то, что нельзя пощупать. Им не нужен Бог, который где-то там. Им не нужна жизнь после смерти. Им нужно, чтобы рыба клевала сейчас.

Иногда я думаю, что они счастливее нас. Они не боятся смерти. Совсем. Не потому что храбрые. А потому что для них смерти нет. Только исчезновение из кадра. Как будто выключили свет.

Я болен. Пишу Вам это и понимаю, что, возможно, это моё последнее письмо. Страшно ли мне? Да. Я боюсь. А они бы не боялись. Потому что они бы просто перестали быть.

Да хранит Вас Господь. И дай Вам сил дожить до момента, когда «сейчас» кончится.

С уважением,

бывший отец Иоанн (от церкви я уже отошёл, здесь это стало бессмысленно).

P.P.S. Прикладываю рисунок, сделанный одним из пирахан. Он нарисовал нашу миссию. Там нет людей, только река и деревья. Я спросил: «Где я?» Он сказал: «Ты был. Сейчас тебя нет на рисунке». Я так и не понял, это была шутка или философия.

Документ № 1/П-3

Служебная записка (для себя). 18.11.2019.

Ночь. Прочитал письмо отца Иоанна раз десять. Руки трясутся. То ли от кофе, то ли от понимания.

Он пишет, что они счастливы. Но счастье ли это? Существовать только в моменте, не помня вчера, не думая о завтра? Для собаки это норма. Для человека? Мы же строим планы, мы помним, мы любим на всю жизнь, а не на сейчас. Или это наша тюрьма? Мы помним умерших — и страдаем. Они забывают — и свободны.

Но если нет памяти, то и любви нет? Ведь любовь — это когда человек с тобой, даже когда его нет рядом. Когда ты помнишь его запах, голос, прикосновения. А у них — только пока видят. Как только скрылся за поворотом реки — тебя уже нет? И мать для них существует, только пока она в поле зрения?

Это жестокий мир. Но в нём нет места страху смерти. Потому что смерть — это просто «перестало быть сейчас». Как облако, которое растворилось.

На полях карандашом:

«А я? Я помню мать. Она умерла сорок лет назад. Но я до сих пор слышу её голос. Она для меня есть. Значит, я живу в прошлом? Значит, я уже наполовину мёртв для пирахан?»

Документ № 1/П-4

Выписка из книги. Источник не указан, вероятно, из личной библиотеки.

«В языке пирахан нет числительных, нет цвета (только „светлый“ и „тёмный“), нет причастий и нет понятия „один“. Слова „все“ и „каждый“ тоже отсутствуют. О мире они говорят только то, что видят своими глазами или слышат от очевидцев. Любая информация, переданная третьим лицом, считается недостоверной».

(Источник: Д. Эверетт. «Не спи — кругом змеи». Глава 3.)

Комментарий следователя (красные чернила):

Вот оно! Они не верят в информацию от третьих лиц. То есть, если я не видел смерть своими глазами, её не было. А если видел — человек просто исчез из поля зрения. Это же не смерть, это выход из кадра! Господи, как всё просто и как чудовищно сложно для нас.

Документ № 1/П-5

Письмо-ответ коллеге (не отправлено). Черновик. Датировано 20.11.2019.

Коля, ты спрашиваешь, чем я занимаюсь на пенсии. Я, представь себе, изучаю смерть. Но не как на работе — трупы, протоколы, улики. А как люди к ней относятся.

Нашёл тут одно племя в Бразилии. У них нет времени. Представляешь? Нет вчера, нет завтра. Только сейчас. И знаешь, они не боятся умереть. Потому что для них умереть — это просто перестать быть сейчас. Как будто свет погас.

Я всю жизнь думал, что самое страшное — это момент перехода. Вот он, человек, живой, дышит, говорит. И вдруг — стоп. Тишина. Мы, следователи, это видели тысячи раз. Мы привыкли. Но я никогда не думал о том, что чувствует сам уходящий. А они, эти индейцы, наверное, ничего не чувствуют. Потому что они не знают, что завтра умрут. Они знают только сейчас. Сейчас они живы. А потом — не сейчас. И всё.

Мне шестьдесят восемь. У меня гипертония, стенокардия, куча болячек. Я думаю о смерти каждый день. А они — нет. Они счастливее меня. Хотя живут в шалашах и едят каких-то личинок.

Я завидую им, Коля. Чёрной завистью. И тоже не хочу быть как они. Потому что если нет прошлого — нет меня. Нет моей мамы, нет моей Любы, нет всего того, что я расследовал, чем жил. Я становлюсь пустым местом, которое есть только сейчас. А зачем такое существование?

Не знаю. Запутался.

Письмо это, наверное, не отправлю. Ты бы всё равно не понял. Ты всегда говорил: «Не философствуй, Андрей, работай».

Я работаю, Коля. Всю жизнь работал. А теперь думаю. Может, это и есть главная работа?

Документ № 1/П-6

Последняя запись по делу №1. Дата: 23.11.2019.

Сегодня ночью проснулся от того, что не мог дышать. Сердце колотилось, как бешеное. Лежал и смотрел в потолок. Думал: вот оно, сейчас? Сейчас я перестану быть сейчас?

И вдруг вспомнил пирахан. Они бы не испугались. Они бы просто констатировали: «Андрея сейчас нет». И всё. Ни боли, ни страха, ни сожалений.

Но я испугался. Потому что я помню. Я помню, что у меня есть сын, которого я не видел пять лет. Я помню, что не закончил это дело. Я помню, что в холодильнике остался недопитый кефир. Для пирахан это всё неважно. Для меня — это и есть жизнь.

Они не боятся смерти, потому что у них нет жизни — в нашем смысле. У них есть только существование. А жизнь — это память. Это то, что тянется через время. Если нет времени — нет жизни. Есть только биология.

Странный вывод. Я искал рецепт бесстрашия, а нашёл подтверждение, что бояться — нормально. Бояться может только тот, у кого есть прошлое и будущее. Только тот, кто живёт во времени.

Мы, люди времени, обречены на страх. Но именно этот страх делает нас людьми.

На полях, почти нечитаемо:

«Отец Иоанн умер. Получил извещение от миссии. Он перестал быть сейчас. Для Бога, может, и нет. Для пирахан — точно. А для меня? Он есть. Я держу в руках его письмо. Значит, он есть. Значит, я могу его спасти? Нет. Я могу только помнить. И писать дальше».

Конец дела №1.

Дело № 2. Тораджи. «Спящие»

Из материалов личного дела следователя по особо важным делам в отставке Андрея Ивановича С., 2019–2023 гг. Папка № 1, скоросшиватель «Время».

Примечание на обложке (чернила, дрожащий почерк):

«Пирахан сказали: смерти нет, потому что нет времени. А если время есть, но его можно растянуть? Если смерть — не точка, а пауза? Тогда зачем торопиться? Надо найти тех, кто не отпускает. Кто держит».

Документ № 2/Т-1

Исходящий запрос № 23 от 05.01.2020

Кому: Господину Корнелису ван дер Мееру, голландскому этнографу, публиковавшему работы по культуре тораджи на острове Сулавеси (Индонезия). Последний известный адрес: Университет Лейдена, факультет антропологии.

Канал связи: Электронное письмо (через дочь, которая помогла зарегистрировать ящик).

Уважаемый господин ван дер Меер!

Меня зовут Андрей Иванович, я пенсионер, бывший следователь. Прошу прощения за дилетантский стиль — я только осваиваю этот ваш интернет.

Меня заинтересовала культура народа тораджи. Я прочитал, что у них существует обычай держать умерших в доме месяцами, а то и годами. Кормить их, разговаривать с ними, считать не умершими, а «больными» или «спящими».

Подскажите, пожалуйста, это правда? И если да, то как сами тораджи объясняют этот обычай? Они боятся смерти? Они пытаются обмануть время? Или у них просто другое понятие о том, когда человек действительно умирает?

Буду благодарен за любой ответ. Я собираю материал для личных размышлений, не для публикации.

С уважением,

Андрей Иванович С., Россия.

Документ № 2/Т-2

Входящий ответ. Получен 22.02.2020.

Отправитель: Корнелис ван дер Меер. Письмо подробное, академическое, но с личными нотками.

Уважаемый Андрей Иванович!

Ваш вопрос застал меня в странный момент. Я только что вернулся с Сулавеси, где хоронил своего друга — старейшину одной из деревень тораджи. Мы были знакомы двадцать лет. И я присутствовал при всех стадиях его «смерти», которая длилась почти год. Попробую ответить системно.

Да, это правда. У тораджи умерший не считается мёртвым сразу. Его называют «to makula» — «больной» или «спящий». Тело бальзамируют формальдегидом (раньше использовали отвары местных растений) и оставляют в доме. Ему приносят еду, воду, с ним разговаривают, его одевают. Считается, что душа ещё не ушла — она рядом, она ждёт.

Почему они так делают? Есть несколько объяснений.

Первое — экономическое. Похороны тораджи — это очень дорогое мероприятие. Нужно зарезать множество буйволов (чем больше, тем почётнее), пригласить всю деревню, заказать танцоров, вырезать деревянную фигуру «тау-тау» в память об умершем. Семья копит на это годами. Пока копят — тело «спит».

Второе — эмоциональное. Родственники не готовы отпустить. Для них смерть — не мгновение, а процесс. Им нужно время привыкнуть, свыкнуться с мыслью, что этого человека больше не будет в мире живых. Год — это срок, за который острота утраты притупляется.

Третье — сакральное. Душа действительно не уходит сразу. Она витает рядом, наблюдает за семьёй, проверяет, достойно ли её провожают. Если семья скупится на буйволов — душа обидится и будет бродить неприкаянной, приносить несчастья. Если же всё сделано правильно — душа отправляется в страну предков (Puya) с почестями.

Я спросил своего друга, когда он ещё был жив: «А ты не боишься, что после смерти твоё тело будет лежать в доме, пока дети копят?» Он засмеялся. Сказал: «Я буду не в теле. Я буду рядом и буду видеть, как они стараются. Это лучше, чем сразу в землю. Там темно и скучно».

Он умер в июле. Я уезжал в сентябре. Его тело лежало в отдельной комнате, одетое в лучший костюм, с сигаретой во рту (он при жизни курил). Рядом сидела его жена и рассказывала ему новости. Я зашёл попрощаться. Честно скажу — мне было не по себе. Но ей было спокойно. Она сказала: «Он ещё здесь. Просто молчит. Успеет наговориться там».

Похороны назначены на следующий год. Я обещал приехать.

Вы спрашиваете, боятся ли они смерти. Я думаю, нет. Потому что для них смерть — это не резкий обрыв, а длинный коридор. Они входят в него постепенно, привыкая к темноте. И пока они в этом коридоре — они всё ещё с нами.

Удивительная культура. Мы, европейцы, прячем смерть, выносим её из дома, делаем вид, что её нет. А они — живут с ней. Обедают с ней. Спят под одной крышей.

Кто из нас мудрее — не мне судить.

Если у Вас есть ещё вопросы — пишите. Я постараюсь ответить.

С искренним уважением,

Корнелис ван дер Меер.

P.S. Прилагаю фотографию моего друга. Он сидит в кресле, в тёмных очках, с сигаретой. Выглядит как живой. Страшно? Мне — да. Его жене — нет. В этом, наверное, и есть разница между исследователем и любящим.

Документ № 2/Т-3

Служебная записка (для себя). 23.02.2020.

Прочитал письмо. Сижу и курю в форточку, хотя врачи запретили.

Они живут с мертвецами. Спят с ними под одной крышей. Кормят их. И не боятся. Почему? Потому что для них смерть — не враг, не катастрофа, не конец. Это этап. Длиною в год, в два, в три.

А я? Я за всю свою карьеру видел сотни трупов. Холодных, синих, изуродованных. И каждый раз я их боялся. Не физически — профессионально. Я боялся, что за этим трупом — пустота. Что человек был — и нет. И ничего не осталось, кроме протокола.

А они, тораджи, с этим спорят. Они говорят: нет, он ещё есть. Он в комнате. Он курит (даже мёртвый!). Он слушает новости. Он ждёт, когда мы накопим на буйволов.

Буйволы. Смешно. Они верят, что душа уйдёт только после того, как зарежут достаточно скота. То есть смерть можно отложить. Откупить от неё. Накопить — и заплатить.

Мы платим моргам, похоронным агентам, кладбищам. Они платят духам буйволами. Разница? Пожалуй, их способ честнее. Они знают, за что платят.

На полях карандашом:

«А Люба? Я не держал её дома. Её увезли через три дня. Я даже не попрощался по-настоящему. Я был на работе. Когда вернулся — её уже не было. Ни в комнате, нигде. Если бы я был тораджи, я бы оставил её. Я бы кормил её. Я бы разговаривал с ней. Может, я бы успел сказать то, что не сказал».

Документ № 2/Т-4

Выписка из научной статьи (перевод с английского, выполненный дочерью).

«Ритуал „ма'нене“ у тораджи включает в себя не только содержание тела, но и периодическую смену одежды покойного. Родственники достают тело, обмывают его, переодевают в новые одежды и фотографируются с ним. Это воспринимается не как макабр, а как акт единения семьи. Умерший остаётся членом семьи, просто пассивным».

(Источник: Hetty Nooy-Palm. «The Sa'dan-Toraja: A Study of Their Social Life and Religion».)

Комментарий следователя (красные чернила):

Фотографируются с трупом. Для нас — дикость. Для них — семейный альбом. Они включают смерть в жизнь. А мы вырезаем её, как больной зуб. И потом удивляемся, что боимся. Мы создали культуру, где смерть — это провал, ошибка, которую надо исправить, спрятать, забыть. А они создали культуру, где смерть — это просто изменение статуса. Был активный — стал пассивный. Но всё равно свой.

Документ № 2/Т-5

Письмо-ответ другу (черновик, не отправлен). Датировано 01.03.2020.

Серёга, ты спрашиваешь, как моё здоровье. Здоровье — как у старого пса. Скулит по ночам.

Я тут нашёл одну тему. В Индонезии есть народ, тораджи. Они держат мёртвых дома. Годами. Кормят их, разговаривают. Представляешь? А я до сих пор помню, как мы хоронили твоего отца. Три дня суеты, водка, поминки — и забыли. А если бы он остался? Сидел бы в кресле, курил «Беломор», слушал наши разговоры? Мы бы по-другому говорили? Может, мы бы не врали так много. Не притворялись бы, что всё хорошо.

Тораджи не притворяются. Они живут с правдой. С правдой о том, что человек смертен. Но эта правда не выгоняет их из дома. Они её кормят завтраком.

Я думаю, это и есть мудрость. Не в том, чтобы победить смерть. В том, чтобы не выгонять её за дверь. Пусть сидит. Пусть курит. Пусть ждёт своего часа. А мы пока поживём.

Но письмо это я, как всегда, не отправлю. Ты скажешь: «Андрей, ты с катушек съехал». Может, и съехал. Но мне нравится этот съезд.

Документ № 2/Т-6

Запись от 15.03.2020. Ночная.

Приснилась Люба.

Она сидела в моём кресле, в том самом, где я сейчас пишу. На ней было её любимое синее платье. Она смотрела на меня и молчала.

Я спросил: «Ты живая?»

Она не ответила.

Я подошёл, хотел дотронуться — и проснулся.

Сердце колотится, рубашка мокрая.

Я лежал и думал: а что, если бы она действительно сидела там? Если бы я, как тораджи, мог оставить её? Приносить ей чай, рассказывать про свои дела, про Лёвку, про то, как я старею и боюсь?

Я бы сошёл с ума. Или, наоборот, обрёл бы покой? Не знаю.