Глава 1

В носу что-то хрустнуло, и я на мгновение потерял сознание. Этого короткого провала хватило, чтобы один из них ударил меня в живот, а другой, резким ударом ноги, отшвырнул в другую часть вагона. Я упал на грязный пол, свернувшись в позе эмбриона и тихо застонал. Вот же суки. В голове гудело, но я попытался подняться. Резкий удар снова погрузил меня во тьму, но на этот раз я не потерял сознание. Они продолжали добивать меня, лежащего на полу, нанося удары повсюду, но сосредоточившись на голове, так как я инстинктивно прикрыл живот руками. Удары не были смертельными, но каждый из них был пропитан злостью и причинял острую боль. Вагон закачался, и поезд начал останавливаться. Машинист сообщил через динамик название очередной станции, и мои мучители поспешно покинули вагон бросив на меня последний презрительный взгляд.

Меня вырвало. Видимо, я отключился, когда валялся на полу. Это я понял по следам крови и рвоты, в которых лежал. Эти ублюдки ещё и облили меня чем-то. Но ничего, мы ещё встретимся. Я отчаянно на это надеялся.

Вставать было мучительно, как будто каждый мускул отказывался повиноваться. Шатаясь, я попытался выйти из вагона, но ноги подкосились, и я рухнул на холодную дерматиновую лавку. Никогда прежде меня не били в метро. Хотя, кто же виноват? Полночь, последний поезд, и район такой, что лучше не показываться в такое время. Да, сам виноват.

Всё стало ясно с того момента, как пара отморозков зашла в вагон несколько станций назад. Я был единственным пассажиром, и сразу стало понятно, что будет дальше. Но я остался на месте и даже не отводил взгляда, уставившись на одного из них. Обычные дворовые отморозки, лет шестнадцать от силы, как мне показалось. Лёгкие дутики, просторные штаны, и на голове что-то несуразное. Современная молодёжь меня не интересовала, но выглядели они ужасно. Хотя, мне-то всего на десять лет больше.

И вот я стоял в пустом вагоне, в самом его конце, где не было ни лавочек, ни сидений, пристально разглядывал парочку, которая громко что-то орала – скорее всего, текст какой-то современной песни, которую я тоже не знал. Внезапно они повернулись ко мне, и всё стало ясно – по крайней мере, для них. Одурманенные веществами или чем-то ещё, выглядели они вызывающе и агрессивно. Такие просто так не лезут в драку, только если их немного подстегнуть. А чем подстегнуть, дело нехитрое. При всей работе наших органов достать что-либо в их возрасте – плёвое дело.

Дальше всё было как в дешёвом сериале: один отвлекает внимание, второй бьёт исподтишка. Серия ударов, потеря сознания. И вот я уже лежу в грязной одежде, со следами рвоты и мочи. А ведь эти мрази помочились на меня. Вот же. Так обидно и стыдно мне не было никогда. Даже когда отец уходил и мать рыдала днями на пролет. Даже тогда у меня было больше злости чем стыда и обиды.

Сука… Я запомню их. Реально запомню.

Шатаясь из стороны в сторону по тёмным улицам своего района, я пытался добраться до своей маленькой съёмной квартиры.

Консьержка не задала мне никаких вопросов, просто открыла входную дверь и проводила меня презрительным взглядом, в котором читалось: «А я всегда знала, что этим всё и закончится».

Как я добрался и что было дальше, помню смутно. Дверь, ключи, темнота и снова темнота. Видимо, я отключился прямо в том, в чём был, потому что очнулся я на полу, снова в луже, но уже в своей собственной рвоте. Похоже, у меня сотрясение. Как я не захлебнулся ночью? Будильник мерзко трещал, повторяя свой тревожный сигнал, и я попытался его отключить. Безуспешно. Но отвратительный запах моего тела и того, в чём я лежал, сделал чудо, и я встал. Вырубив будильник, я взглянул на себя в зеркало.

Куртка была порвана и грязна, белая рубашка стала серой, а местами почернела и торчала из джинсов. Оба глаза сильно опухли, особенно правый, который почти полностью закрылся, едва позволяя мне видеть. Левый глаз немного приоткрыт, но его белок налит кровью. Нос, перекошенный и покрытый запёкшейся кровью, кажется сломанным. На губах и вокруг носа видны следы засохшей крови, которая потекла из разбитого носа. Кожа на щеках и лбу покраснела и была покрыта синяками. Всё лицо опухло, как будто его нещадно били снова и снова. Но ведь так и было.

«Я найду этих мразей, не знаю как, но найду,» – мысль вонзилась в мой мозг, как стальной клинок, и закрепилась там, превратившись в правило, требующее исполнения.

Я попытался зло улыбнуться, но лицо тут же отозвалось ужасной болью, пронзившей остатки моего измученного сознания. Мне нужно срочно принять душ, но сначала – обезболивающее. Я порылся в своей скромной аптечке и нашёл старый добрый анальгин – что ещё может быть у холостяка? Выпил сразу две таблетки и поплёлся в ванную.

Примерно через двадцать минут в ванной я вернулся в комнату – чуть бодрее и посвежее, чем раньше. Боль не ушла, но стала терпимее. Разбирать свою грязную одежду я не стал и просто закинул её как была в стиральную машину. Осмотрев свой небольшой гардероб, я выбрал что-то более-менее строгое и неброское. Ничего подходящего не оказалось – вся моя рабочая одежда была в одном стиле: холостяцком.

Выбрав лёгкую летнюю рубашку и такие же джинсы, я надеялся, что сойду за офисного работника. Хотя внешний вид моего лица больше походил на бойца смешанных единоборств. Завтракать я не стал, как и отказался от утреннего ритуала с зарядкой и гантелями. Сотрясение – это не шутки, и я понимал, что физические нагрузки пока мне не светят.

Выйдя на улицу, меня встретил солнечный день. Такие я любил, и в этом городе они были редкостью. Поэтому даже кислое лицо консьержки не смогло испортить моё настроение. Несмотря на моё состояние и вид, настроение у меня было приподнятое. Вчерашний день постепенно уходил в прошлое, словно страшный сон, забываясь и оставляя место лишь для мести. А она обязательно случится – в этом я был уверен.

Я поспешил на метро – часы тикали, а опаздывать я не любил. Дело даже не в том, что мне могли сделать выговор, просто моя самоорганизация была такова. Я с детства привык к дисциплине – спасибо отцу. Хоть за что-то ему спасибо. Горькие воспоминания снова нахлынули, но также быстро отступили.

Отец ушёл, когда мне было одиннадцать. Собрал сумки и, бросив матери пару слов, вышел в дверь и больше я его не видел. Просто и незатейливо. Мать тяжело переживала это. Тогда я сильно ненавидел его за это. Может, и сейчас ненавижу, но сейчас это скорее презрение, чем ненависть, с примесью злости.

Матери я звонил каждый день – утром или вечером, как получалось. Она жила в другом городе, далеко от моего нынешнего местоположения, и выбирался к ней я редко. Не то чтобы я не хотел, но, наверное, так всегда бывает с детьми, которые покинули родительское гнездо. К тому же, город, где я вырос, всегда навевал на меня неприятные воспоминания.

Несмотря на боль во всём теле – особенно сверху, где пульсировала каждая мышца, – я всё-таки достал мобильный и набрал её номер.

В трубке отозвался знакомый, чуть отдалённый голос:

– Алло? Привет, как ты там?

– Привет, ма… всё нормально, – пробормотал я. Разбитые губы мешали говорить, но я пытался звучать привычно.

– Ты какой-то вялый, сынок. Устал?

– Ага, просто день тяжёлый.

– Ну ничего, скоро выходные, отоспишься. Я вот весь день на кухне. Пеку пирог – соседка Люба новый рецепт подкинула. Представь, с лимонной цедрой и сливочным маслом, целая наука.

– Пирог – это хорошо… А что за рецепт?

– Да всё сложно, как всегда. Надо, чтобы масса воздушная была. Люба жаловалась, что мои пироги сухие – вот я и стараюсь. Надо же иногда удивлять.

– Ага… интересно.

– Хотя тебе-то всё равно, ты же сладкое терпеть не можешь. Помню, только шоколадный торт в детстве ел – и то на день рождения.

Я криво усмехнулся – и тут же поморщился.

– Помню…

– Ну и что у тебя нового? Как на работе?

– Всё по-старому. Работаю.

– Главное, чтобы стабильно. Ты там себя не загоняй, понял? А то превращаешься в тень, честное слово.

– Постараюсь.

– Ты точно в порядке? Голос какой-то… не твой.

– Устал, ма. Всё нормально, честно.

– Ладно. Верю. Вот испеку пирог, если не развалится – пришлю тебе кусочек. Будешь пробовать?

– Конечно…

– Ну вот и договорились. Только не забывай поесть как следует. Я ж тебя знаю – работаешь, как вол, а потом лежишь пластом.

– Ладно, ма, всё хорошо.

– Тогда не буду отвлекать. Больше отдыхай. Люблю тебя, Кейн.

– И я тебя. Пока.

– Пока-пока.

Она отключила. Я убрал телефон и пошёл дальше. Боль никуда не делась, но внутри стало немного тише. Мамин голос всегда так действовал – как будто ненадолго возвращал в норму.

Звали меня Кейн. И это прихоть моей мамы. Отец не возражал, ему, наверное, и тогда было всё равно. Она выбрала это имя сама, вдохновлённая своим любимым сериалом про комиссара Кейна Уэста. Она пересматривала его бесконечное количество раз.

«Справедливый и в то же время беспощадный к преступникам комиссар Кейн всегда на страже порядка и закона». Эту фразу из начала сериала я знал наизусть, и она могла мне даже сниться.

Рассказывать, что было в школе из-за моего имени, думаю, не стоит. Если добавить сюда ещё и мою фамилию – Лапшов, – получается гремучая смесь для любого детского учреждения. Наверное, поэтому я всегда был один. Почти всегда. Ни девушки, ни друзей. Правда, в институте был один друг – Пашка. Мы сблизились, потому что оба были, как сейчас говорит молодёжь, – фриками. Где он сейчас? Давно я ему не звонил. Надо будет как-нибудь набрать и встретиться. От таких мыслей голова заболела, и я на миг прикрыл глаза, а когда открыл, заметил нечто странное.

Цифры и символы перед глазами. Они находились на краю периферического зрения и складывались в какие-то столбики и обозначения.

«Ну вот, здравствуйте, глюки», – подумал я и остановился. Закрыл глаза, осторожно покачал головой из стороны в сторону. Открыл – всё осталось на месте: и цифры, и знаки.

«Чудесно», – я даже попытался улыбнуться, но изуродованное лицо не дало этого сделать, отозвавшись резкой болью.

«Ладно, пусть будут», – решил я, вздохнув, и пошёл дальше по направлению к метро. Они не мешали моему общему обзору, а как от них избавиться – решу потом.

Прохожие кидали на меня косые взгляды и старались обходить стороной, словно я был чумной. Я чувствовал себя ледоколом в толпе офисных клерков, уборщиц и прочего низшего класса, который стремился в бездну метро, поглощавшую потоком бегущих людей без тени сомнения. Как и меня.

Мой офис находился почти в самом центре города. Хоть мы и занимались продажами шариковых ручек, разных фирм моделей и размеров. Тем не менее, дела шли неплохо, и компания могла позволить себе офис такого уровня.

Я занял своё привычное место в опенспейсе, и никто не обратил на меня внимания, как и всегда. Этот муравейник, где каждый занят своим делом и всем на всех наплевать, был мне знаком до боли. Я мысленно усмехнулся своим размышлениям и включил компьютер.

Главный менеджер уже накидал мне задач в туду-листе, и я, мельком просмотрев их, сразу принялся за работу. Адреса, номера телефонов – всё пошло в оборот. Голова раскалывалась, губы едва шевелились от боли, но я продолжал обзванивать клиентов и предлагать им наши товары. Несмотря на всё, получалось у меня не хуже, чем раньше. Я никогда не был лучшим сотрудником месяца или года, но продажи у меня всегда были выше среднего. Это отражалось на моей зарплате, которая, как известно, всегда кажется недостаточной, сколько бы тебе ни платили.

– Лапшов… Ой! – я отвлёкся от звонка и увидел Алену. Её глаза были широко раскрыты, и папки в её руках едва не вывалились на пол. Она выглядела, как всегда, сногсшибательно – настоящая секретарша высшего уровня. Стройная, с подчёркнутой фигурой, шикарными глазами и милой улыбкой – словно идеал, сошедший с обложки модного журнала. Все вокруг сходили по ней с ума, и я был не исключением, хоть это и было банально: «сохнуть по своей секретарше». Наверное, из-за отсутствия опыта с девушками я и покраснел так резко от одного её взгляда. Смущение выдало с головой. Хотя, учитывая состояние моего лица, заметить новую красноту было бы нелегко.

Я вскочил с места как ошпаренный, и тут же почувствовал лёгкое головокружение. Тем не менее, успел подхватить падающие папки. Сложив их в стопку, я вернул их Алене, которая продолжала смотреть на меня широко раскрытыми глазами.

– Вот, держи, – с трудом выговорил я, отдавая ей последнюю папку. – Ты что-то хотела? – попытался я сказать это невзначай, садясь на своё рабочее место, но получилось неуклюже и слишком пафосно.

Алена наконец очнулась, осторожно положив мне на стол папки.

– Шеф просил перебрать до завтра… – она запнулась и добавила, – хотя, может, я передам это кому-то другому.

– Нет! – выкрикнул я, вставая. В глазах потемнело, и я почти перестал видеть Алену. – Я заберу, до завтра всё будет готово.

Сел я на место и потянулся за папками подтянув их к себе поближе, я открыл одну из них и начал с интересом изучать ее содержимое.

Алена некоторое время ещё смотрела на меня, а потом развернулась и с грациозностью модели удалилась в свой кабинет. Из соседних кабинок выглядывали любопытные коллеги, провожая её завистливыми взглядами. Некоторые вытягивались так сильно, что казалось – сейчас упадут прямо со своих кресел.

«Эх,» – вздохнул я, закрывая злополучную папку. «У меня никогда не будет такой девушки,» – с сожалением подумал я, возвращаясь к работе.

В туду-листе оставалось всего несколько записей, но я решил оставить их на завтра, полностью сосредоточившись на том, что принесла Алена. Там действительно было на что посмотреть: отчёты, сводки и прочая документация по моим закрытым клиентам. Всё это нужно было свести в таблицы. Почему начальство не делает этого сразу, используя тот же туду, я не понимал. Но такие были прихоти руководства – вся документация велась в письменном виде и лишь потом сводилась в таблицы для отчетности. Это было ужасно муторно и непонятно, но такая уж была часть моей работы.

На часах был около двух часов дня. Приближалось время обеда. А я так и не вышел перекусить, лишь пил воду из кулера. Еда в меня не лезла, вызывая сразу рвотный рефлекс. Ближе к концу дня я всё-таки запихнул в себя химический «кружку бульон» и продолжил перебор.