Артем Стрелец

Флер

двое как один

книга вторая

1

— Мы всё равно сдохнем. Вот увидишь — сдохнем, и всё, — буркнул первый, сплёвывая через плечо.

Он карабкался по крутому склону — невысокий, коренастый, весь в пыли и поту. За спиной болталась тяжёлая секира, в руке — обломок старого посоха, которым он отмахивался от мелких камней и опирался, когда ноги начинали скользить. Каждый шаг давался с усилием, но он упрямо продолжал подниматься.

— И зачем всё это? — проворчал он и остановился, бросив взгляд назад. Под горой, словно живая рана в ландшафте, тянулось странное море — густое, тёмно-оранжевое, как подгнивший янтарь. Оно шевелилось, как будто внизу билось огромное сердце. Даже отсюда чувствовался жар.

— Не ослабляйте шаг, кадет, — раздался спокойный голос позади.

Невозмутимый, почти ленивый.

Первый резко обернулся:

— Сколько можно, мать твою, называть меня кадетом?! Я тебе не курсант на параде!

— Тогда ведите себя соответственно, — ответил второй, не повышая голоса.

Он поднимался следом — высокий, худой, с правильными чертами лица и надменным выражением. Его длинные светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, несмотря на ветер. На плечах — лёгкий плащ, за спиной — длинный лук. В руке — изящная трость с металлическим набалдашником, которой он почти театрально касался земли, обходя особенно неудобные камни.

— Кадет — не оскорбление, а форма дисциплины, — добавил он спустя паузу. — Она спасает, когда теряется здравый смысл.

— Ага. А ещё она бесит, когда ты по уши в дерьме, — выдохнул первый и снова зашагал вверх. — Особенно, когда вокруг уже всё сдохло, кроме тебя.

Ветер трепал их одежды, небо висело низко, серое и тяжёлое. Впереди поднималась вершина — последний подъём перед чекпоинтом. Там, если повезёт, будет точка возрождения, и, возможно, короткая передышка. Но каждый шаг туда давался всё тяжелее, и никто из них не был уверен, что дойдёт.

Их лица были иссечены усталостью, но под этой маской скрывалось нечто другое — то ли холодная решимость, то ли тупое притупление чувств, выработанное привычкой. Это была уже четвёртая попытка подняться по осыпающемуся склону — один и тот же маршрут, одна и та же цель, снова и снова. По местному времени прошло уже две недели, наполненные жаром, пылью и тяжёлым дыханием. А там, в «новой реальности», за пределами этого раскалённого ада, возможно, не пролетело и пары минут.

— Напомни мне, кто додумался предложить пройти цикл вместе? — ворчал коренастый, с усилием перешагивая через очередной валун.

— Я устал слышать этот упрёк, кадет, — невозмутимо ответил высокий, не отводя взгляда от вершины.

— Не называй меня так. Или я начну звать тебя дедом.

— А ты зови. Это и есть истина. Мне, по вашему счёту, уже около двухсот лет.

— Там, а не здесь, — зло отрезал коренастый, намеренно исковеркнув имя.

Высокий лишь чуть улыбнулся, услышав, как его окликнули. Но не стал комментировать — просто зашагал дальше, выравниваясь с ним. На миг задержался, посмотрев вниз. Внизу, в лощине, тлела лава. Густая, тёмно-оранжевая, она мерцала в расселинах горы, и от неё шёл едкий жар.

— Это всё я, — вдруг тихо проговорил высокий. — Я настоял куратору, чтобы мы прошли этот цикл вместе. В одиночку нам бы не дали доступ. А без навыков мы теряем форму, ты же знаешь. Решил, что вдвоём будет проще... Кто ж знал.

— Кто ж знал, — передразнил его коренастый. Он поправил кирасу и взглянул с недоверием. — А теперь мы тут и сдохнем прямо под этой скалой.

— Никто не отменял перерождение, — возразил высокий.

— Не отменял, — хмыкнул тот. — Только толку? Цикл завершится, мы снова очнёмся, и всё по новой: проси прокачку, жди, когда возьмут в отряд, надевай старую кирасу, бери секиру и шагай гуськом. Перспектива, знаешь ли, так себе.

— Ну так чего ныть, кадет? Пройдём этот цикл — и вернёмся в Сектор Эри с наградой. Завалимся к Арку в трапезную, я подниму бокал самого лучшего вина и начну вещать, как геройски выстоял и прошёл этот проклятый цикл. Пусть все слушают и завидуют.

— Ты выстоял? — буркнул тот. — Ты мне ещё за прошлый раз должен, не забыл?

— Ах, эти ваши мелочи... — фальшиво вздохнул высокий, не оборачиваясь. — Мелочность не красит мужчину. Мужчина должен быть выше этого. Стремиться к цели, игнорируя всё, что мешает.

— Особенно деньги, да, Глеб?

Высокий на миг замер и повернул голову, бросив быстрый взгляд в сторону.

— Глеб?.. Откуда ты вспомнил моё старое имя? Здесь меня зовут Лерой Огнестрел.

— Да брось ты уже свои аристократические ужимки. Знаем мы вас, дворян недобитых, — фыркнул напарник. — Только шевроны у вас, а не душа.

Глеб — Лерой — посмотрел на него с лёгким презрением, но промолчал. Лишь глубже натянул капюшон, вскинул голову и снова уставился в сторону лавового поля.

— Я потомок...

— Да-да, ты — наследие, а я — работяга с завода. Опять начнём спорить, кто благороднее и у кого линия длиннее?

— Просто не привык к твоим плебейским привычкам. Ты мог бы быть немного деликатнее.

— Мы — рабочий класс. Нас не баловали деликатностью и выверенными речами. Раз-два — и готово. Вот и идём, пока ноги держат. Нам нужно добраться до следующего чекпоинта, пока нас снова не снесёт, как в прошлый раз. А то опять восстанавливаться с нуля — и бегать за группами, клянча кач.

Высокий хотел что-то ответить, даже открыл рот, но лишь выдохнул, немного пожевал губу, скривился, и вместо слов просто шагнул вперёд, продолжая подъём по склону.

— Сдохнем. Точно сдохнем. И не спасёт нас никакое перерождение, — проворчал коренастый напоследок, бросив взгляд на лаву внизу. Он сплюнул, почесал затылок, поправил карту, выбрал более удобную тропу — и молча зашагал следом за Лероем.

Молчание продлилось недолго.

Как бы ни был измотан, Лерой — в миру Глеб Романов — никогда не упускал возможности поговорить. Он просто не умел молчать долго. Любил рассуждать — о смысле происходящего, о прошлом, о чужих ошибках и великих судьбах. Часто это выглядело как тонкий троллинг, ещё чаще — как философская болтовня. Его речи неизменно цепляли товарища, и в итоге разговор скатывался в спор.

Так было и теперь.

Гром, он же Игорь Серов — рабочий с радиозавода, попал в Флер прямо с участка, где паял корпуса для приёмников. Это случилось в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом, в самый разгар серых лет, когда никто особенно не заглядывал в будущее. В тот день ему принесли подлатать видеомагнитофон — редкий, импортный, почти контрабандный. Он уже почти выторговал его себе, собираясь перепродать, когда случилось непонятное перенёсшее его в другой мир.

С тех пор прошло уже почти два десятка внутренних циклов, но он по-прежнему оставался таким же — прямолинейным, грубоватым, сильным. И не умел, ну совсем не умел игнорировать провокации Лероя. А тот, конечно же, этим пользовался.

Вот и сейчас — ни один их день не обходился без разговора. Пусть и с руганью. Пусть с угрозами. Но всё равно — лучше, чем идти в полной тишине.

— Ты же понимаешь, что этот мир — не просто выдуманная забава, — сказал Лерой, наконец нарушая паузу. — Всё, что здесь происходит, отражает структуру воли. Мы здесь не просто так. Это своего рода испытание.

Гром тихо выдохнул и закатил глаза, не сбавляя шага.

— Опять началось…

— Ты не находишь это интересным?

— Нет. Я нахожу это утомительным, как и тебя, — буркнул Гром. — Каждый день одно и то же. Ты говоришь — я злюсь. Я злюсь — ты доволен.

— А ты пробовал не злиться? — с показной невинностью поинтересовался Лерой.

— А ты пробовал заткнуться?

— Кадет, разве это подходящая речь для воина?

— Да пошёл ты, философ ты выдуманный, — отрезал Гром и ускорил шаг, стараясь оторваться.

Но, как бы он ни ругался, внутри ему было легче. Этот бесконечный словесный пинг-понг с Лероем стал частью цикла. Как дыхание, как боль в ногах, как надежда на чекпоинт впереди.

Без него было бы хуже.

И оба они это знали, просто не говорили вслух.

— Куратор, конечно, ещё тот ловкач и интриган, — продолжал Лерой, перешагивая через очередной обломок камня.

— Угу, — буркнул Гром, не отставая.

— Выбрать такой цикл, где наши способности почти бесполезны... Хитро. Максимально вытянут всё, что можно, а потом подкинут лаву и бесконечные подъёмы. Хотя, казалось бы, горы — это твоя стихия, нет?

— Горы — да. Море лавы за спиной — не очень. — Он хмыкнул. — Тут даже моя стойкость пасует.

— Угу, — повторил Лерой, сдерживая улыбку.

— И так уже две недели: либо ничего не выпадает, либо появляется что-то, с чем ты не можешь справиться. Или можешь — но на последнем издыхании. А когда не справляешься... Как ты себя чувствуешь, кадет?

— Хватит. Не кадет я. Запомни уже наконец, — буркнул Гром раздражённо.

Лерой ответил лёгкой, почти детской улыбкой, которую тут же спрятал.

— Говнюк ты, вот кто ты, — процедил Гром, слегка задыхаясь от очередного подъёма. — Если уж распределение по циклам и правда есть, то такие, как ты, всегда вытаскивают самое паршивое. Ничего лёгкого, ничего простого — только жопа. — Он посмотрел вперёд на Лероя, помолчал немного и добавил, растягивая слово: — Дерьмо.

Лерой не стал огрызаться. Он лишь обернулся — и Гром поймал его взгляд. В этой тишине, между шагами и каплями пота, на лице Лероя мелькнула искренняя улыбка. Такая, что даже Гром, несмотря на тяжёлый настрой, невольно усмехнулся. Он тоже умел подлить масла в огонь, иногда специально — потому что Лероя это раздражало, а его самого — успокаивало.

— И всё-таки мы сдохнем. Вот в этот раз — точно, — уже более спокойно, даже с какой-то печалью, сказал Гром после короткой паузы. — Тут выхода нет. Чтобы мы не делали, всё равно попадём на перерождение. Всегда. Какой у нас уже счёт?

— Двадцать две смерти, — тихо сказал Лерой, делая ещё один осторожный шаг мимо большого валуна.

— Двадцать две… — повторил Гром, хотя и сам мог бы проверить. Просто привычка. Все важные цифры были у Лероя, а спрашивать у него — было как-то правильно. Своё место, своя роль.

— Ну что, ещё десяток — и на выход? — проворчал он. — Или опять страж? Или снова сброс до нулевого уровня… Хотя, может, и лучше уж в ноль чем штраф...

Гром скривился, будто лимон съел, когда мысли коснулись накоплений и штрафа. Для него это было больное место — по-настоящему. Где-то глубоко внутри, в самых глухих закоулках сознания, тлела крамольная мысль: а может, сброситься до нуля — и в самом деле выход? Может, тогда станет легче. Но каждый раз он отгонял её — упорно, с раздражением, как комара от уха. Потому что знал: нулевой уровень отнимает кровное. А кровного он уже натаскал немало.

И что особенно раздражало — всё накопленное постоянно уносило течение. Лёгкое, вечно ироничное, ускользающее — по имени Лерой.

Тот был полным антиподом. Настоящее разочарование… и одновременно странный якорь. Лёгкий на подъём, язвительный, скользкий, как угорь в сметане, он будто существовал в собственной плоскости, где понятия "запас", "бюджет" и "рациональность" означали только одно — "потом". Гром же был угрюм, молчалив, прямолинеен. Крепкий, как кувалда, и такой же упрямый.

И всё же, несмотря на это — или, может, именно благодаря этому — они работали вместе. Как старая несовместимая пара модулей, которые по всем параметрам не должны были запускаться, но всё равно держали систему в равновесии.

Гром копил. Лерой тратил. Один пересчитывал всё до последней монеты, другой бросал добычу в торговый интерфейс не глядя. Один терпеливо откладывал, другой срывался в первую же авантюру. И в результате их «совместный баланс» постоянно болтался где-то между нулём и символическим минусом. Всё, что сберегал Гром, в конечном счёте сгорала в руках Лероя — на неудачные сделки, модификации, странные артефакты и вечеринки в «безопасных зонах». А тот только пожимал плечами, усмехаясь: мол, всё равно ведь не с собой в гроб уносить.

Тем не менее, Гром продолжал копить.

А Лерой — продолжал тратить.

И, вопреки логике, их баланс — этот странный, зыбкий, почти виртуальный — каким-то чудом всё ещё держал их на ногах.

Даже сейчас, когда в голове снова шевельнулась соблазнительная мысль — а что, если всё-таки появится Страж и вытащит их отсюда, из этого проклятого цикла? — ответ был однозначный: нет. Ни малейшего колебания. Если уйти сейчас, всё, что накоплено с таким трудом, превратится в пыль. И придётся платить кровными. А платить — не хотелось. Ни единицей, ни каплей.

Нет уж. Лучше грызть этот чёрный камень до конца. Карабкаться, ползти, срываться, но идти. Пока не встанут на твёрдую, зафиксированную точку. Пока не выберутся. Иначе — никак.

Монстров в этом цикле было немного — но и этого хватало с головой. Они не отличались особым рангом, но каждый бой с ними мог стоить слишком дорого на этом крутом подьеме. Огненные гоблины, горящие ящеры, шустрые теневые твари — достаточно было одного промаха, одного неверного шага, и ты уже катишься назад в перерождение. А Гром, как назло, стабильно нарывался на кого-то из них. Словно сам искал повод — или вёл с ними старый счёт.

Сейчас они продолжали путь по узкой извилистой тропе, ведущей к очередной контрольной точке. Скала впереди, отмеченная знаком возрождения, манила стабильностью. Но напряжение не спадало — казалось, что вот-вот кто-то выскочит из тени, прямо сейчас. В этой тишине каждый шорох, каждый звук становился предвестником новой схватки.

— Странно… — произнёс Лерой, почти шепотом. — В этот раз всё тихо.

— Ага. Подозрительно тихо, — отозвался Гром, останавливаясь рядом. Он прищурился, глядя вперёд, на тёмную гряду скал.

Перед ними, всего в десятке шагов, начиналась узкая расщелина, уходящая между серых, облупленных валунов. Вершина поднималась невысоко, но казалась зловещей — особенно на фоне тусклого неба.

— Им же хуже, — хмыкнул Гром, поправляя секиру — Ещё немного, Лер, не отставай.

Лерой внутренне скривился. Он терпеть не мог, когда его имя сокращали. Особенно — так грубо и буднично. Лер… Он не Лер. Он — Лерой. Имя новое, имя выбранное, имя, заслуженное в этом мире. Здесь, где всё по-другому, где старое прошлое умерло, а у каждого был шанс стать кем-то заново — имя значило многое.

И когда Гром сокращал его до бытового «Лер», это будто стирало его уникальность. Превращало в кого-то среднего, обычного, в одного из многих. А он не хотел быть "одним из". Не здесь.