СЕРИЯ «ГНИЛЬ»

КНИГА 2: «УГОЛ»

ПРОЛОГ: ВОЗВРАЩЕНИЕ КОЛИ

Осень в том году выдалась ранней и промозглой, словно сама природа, устав от пережитого летом кошмара, торопилась укрыть израненную землю толстым слоем прелой листвы и холодных, затяжных дождей, которые зарядили с начала сентября и лили, не переставая, уже которую неделю, превращая дороги в непролазное месиво из грязи и глины, а некогда уютный сад вокруг дома Громовых — в унылое, продуваемое всеми ветрами пространство, где среди голых, почерневших ветвей яблонь и вишен метались стаи промокших ворон, оглашая окрестности своим хриплым, тревожным карканьем. Где-то глубоко под землей, в тех самых пещерах, которые, как они надеялись, были навсегда завалены и запечатаны, еще теплилась жизнь — не та, прежняя, бурлящая и всепоглощающая, а тихая, затаившаяся, похожая на биение сердца тяжело раненого зверя, который зализывает раны и ждет своего часа, чтобы снова выйти на охоту. Этот ритм не был слышен наверху, в мире живых, но он ощущался в неестественной тишине подвала, в странном, пульсирующем тепле, исходящем от стен, в том, как иногда, по ночам, земля под домом едва заметно вздрагивала, словно от далекого подземного толчка, предвещающего скорое и неотвратимое пробуждение.

Коля вернулся в дом на закате, когда серое, беспросветное небо, наконец, прорвалось у самого горизонта узкой, багровой полосой, окрасившей мокрые стволы сосен в цвет запекшейся крови. Его не было почти четыре месяца — долгих, мучительных месяца, которые он провел в скитаниях, пытаясь убежать от себя, от своего прошлого, от того, что они с Аней совершили в мае. Он уехал на следующий день после ритуала, после того, как они сожгли проклятый халат на алтаре и смотрели, как черный, зловонный дым поднимается к небу, унося с собой, как им тогда казалось, саму Гниль. Он уехал, потому что не мог оставаться. Потому что голос брата, раздававшийся из подвала, все еще звучал у него в ушах, а в глазах стояло лицо матери, явившейся им из тьмы. Потому что каждый скрип половицы, каждый вздох ветра в печной трубе, каждое дуновение сквозняка напоминали ему о том, что они сделали и что, возможно, сделали неправильно.

Но бегство не помогло. Где бы он ни был — в шумном, многолюдном областном центре, в тихих, затерянных среди лесов деревеньках, на битком набитых вокзалах, — он везде чувствовал одно и то же - холод. Внутренний, не связанный с погодой холод, который зародился где-то в груди, в районе сердца, в тот самый момент, когда лезвие ножа пронзило плоть Сердца Гнили. Холод, который говорил ему яснее всяких слов: «Ты не закончил. Ты должен вернуться. Ты нужен ей».

И он вернулся. Дорога от станции до дома заняла больше времени, чем обычно — он шел медленно, с трудом вытаскивая ноги из вязкой, чавкающей грязи, которая засасывала сапоги и словно не хотела пускать его обратно в это проклятое место. На плече у него висел тяжелый рюкзак, набитый книгами, ксерокопиями старых документов, картами и тем немногим скарбом, что он накопил за время своих скитаний. Внутри рюкзака, завернутый в несколько слоев плотной ткани, лежал костяной нож — тот самый, которым они проводили ритуал, и который Коля, сам не зная зачем, забрал с собой. Он не мог заставить себя выбросить его, оставить, забыть. Нож пульсировал в такт его сердцу, и в этом ритме ему чудился голос — далекий, едва различимый, но настойчивый.

Дом встретил его темнотой и молчанием. Ни одно окно не светилось, из трубы не поднимался дымок, и на мгновение Колю охватил ледяной, парализующий страх, что он опоздал, что за время его отсутствия случилось непоправимое, что Аня, не выдержав одиночества и давления Гнили, сделала что-то с собой или, что еще хуже, присоединилась к Хору. Он толкнул калитку, которая жалобно и протяжно скрипнула, словно приветствуя хозяина, и быстрым шагом направился к крыльцу.

Дверь в дом была не заперта. Коля вошел в прихожую и сразу же почувствовал это — запах. Тот самый, сладковатый и тошнотворный, который всегда витал в подвале, но который за время его отсутствия, казалось, окреп, разросся, заполнил собой каждый угол, каждый закуток, каждую щель в старых, рассохшихся половицах. К этому запаху примешивался еще какой-то — аромат сухих трав, ладана и чего-то еще, неуловимого, что Коля не мог определить, но отчего по спине у него пробежал холодок. Он прошел в кухню и замер на пороге.

Аня сидела за столом, спиной к двери, и смотрела в темный провал окна. Она была одна. На столе перед ней стояла кружка с давно остывшим чаем, на поверхности которого плавала радужная маслянистая пленка, и лежала раскрытая книга — дневник их прадеда, Петра Громова. Аня не обернулась на звук шагов. Только плечи ее чуть заметно вздрогнули, и по тому, как напряглась ее спина, Коля понял, что она знает - это он.

— Я вернулся, — сказал Коля, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, словно он не разговаривал целую вечность. Он сделал шаг в кухню, и половица под его ногой предательски громко скрипнула, нарушив гнетущую, ватную тишину.

Аня медленно, с той самой жуткой, механической задержкой, которую Коля уже начал забывать, но которая мгновенно воскресла в его памяти, повернула голову. Он ожидал увидеть пустые, безжизненные глаза, но вместо этого встретился с живым, хотя и безмерно уставшим, измученным взглядом. Под глазами у Ани залегли глубокие, почти черные тени, кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок, а на висках, как ему показалось, прибавилось седых волос, но она была здесь. Она была жива. Она боролась.

— Я знала, что ты вернешься, — тихо, почти беззвучно, ответила Аня, и в голосе ее не было ни радости, ни удивления, ни упрека. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. — Он сказал мне. Каждую ночь он говорит мне, что ты вернешься. Что мы должны быть вместе. Что мы не закончили.

— Он? — переспросил Коля, чувствуя, как внутри у него все холодеет, хотя в кухне было тепло, даже душно от натопленной печи. — Кто «он»?

Вместо ответа Аня повернулась обратно к окну и устремила свой взгляд в темноту, туда, где за мокрыми стволами яблонь начинался лес, а за лесом — то самое капище, где триста лет назад Григорий Громов пролил первую кровь и обрек их род на вечное проклятие. Коля подошел ближе, чувствуя, как знакомое, липкое чувство страха поднимается откуда-то из глубины живота, сковывает горло, мешает дышать. Он понимал, что этот разговор будет тяжелым, что та Аня, которую он оставил в мае, и та, что сидит перед ним сейчас, — два разных человека.

— Халат, — сказала она, не оборачиваясь. — Когда мы его сожгли, я думала, что все кончилось. Но на следующее утро, после того, как ты ушел, на вешалке в прихожей висел новый. Он другой. Ткань грубее, темнее. И он… смотрит. Я чувствую, как он смотрит на меня. Иногда он зовет Колю. Твоим голосом. Зовет меня туда, в подвал. Говорит, что там тепло и хорошо. Что там поют.

Коля резко развернулся и вышел в прихожую. Там, на старом, ржавом гвозде, вбитом в стену еще их прадедом, действительно висел халат. Это был не тот, застиранный, больничный, с бурыми пятнами на груди, который они сожгли на алтаре. Этот был другим — сшитым из грубой, почти черной ткани, похожей на мешковину или на очень старую, плохо выделанную кожу. От него веяло сухим, могильным холодом, и когда Коля, сам не зная зачем, протянул к нему руку, он почувствовал, как холод обжигает пальцы, а в воздухе разливается тот самый сладковатый, тошнотворный запах, который теперь, казалось, стал частью этого дома, его сутью, его дыханием.

Он отдернул руку. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Значит, все было зря. Ритуал не закончился. Они не сожгли Гниль — они лишь сменили ей кожу. Она затаилась, притаилась, стала тише, но никуда не делась. Она ждала. Копила силы. И этот новый халат был тому доказательством.

Вернувшись в кухню, он сел напротив Ани и долго молчал, собираясь с мыслями, пытаясь подавить тот животный, первобытный ужас, что грыз его изнутри, заставляя сердце биться в неровном, лихорадочном ритме. Аня по-прежнему смотрела в окно, и Коля видел, как в ее глазах, в самой глубине, отражается то, что ему не дано было видеть — тени, движение среди деревьев, безмолвные фигуры, стоящие у самой кромки леса и наблюдающие за домом.

— Мы не закончили, — повторил он ее слова, и голос его, хоть и дрожал, звучал теперь тверже. — Мы ошиблись. Ритуал был неполным. Гниль не умерла — она затаилась. Но мы можем это исправить. Мы найдем способ. Я обещаю тебе, Аня. Я не уйду больше. Никогда. Мы закончим это вместе, как и начинали.

Аня ничего не ответила, но Коля увидел, как по ее щеке, бледной и осунувшейся, скатилась одинокая слеза. Это была не слеза радости или облегчения. Это была слеза обреченного, который понял, что его борьба только начинается и что покой, о котором он так мечтал, откладывается на неопределенный срок. Но в то же время в этой слезе была и надежда — слабая, едва теплящаяся, но все еще живая. Надежда на то, что он сдержит свое обещание, что они снова будут вместе и что, возможно, на этот раз у них получится.

Именно с этого возвращения, с этого тяжелого, полного недосказанности и боли разговора, и началась та страшная, бесконечная осень, которая навсегда изменила их жизни, их души и их представление о том, что такое зло, что такое страх и где проходит та грань, за которой человек перестает быть человеком и становится чем-то иным.