Ты читаешь этот текст и сначала думаешь: ну ок, готический цирк, мрачные артисты, атмосферно. Как будто Гоголь и Брэдбери сели в фургон и поехали по пыльной дороге. И это действительно цепляет: пыль эту чувствуешь, этот едкий дым в фургоне, эту немую Веру с алыми зрачками, которые «как искры при ударе молота о наковальню». Фраза-то какая, я её сразу запомнил.
Потом начинается представление. И тут текст делает первую крутую штуку: он не скрывает от тебя, что всё это — обман. Шары Мугунду из поролона, пальцами Шивы дёргают за нитки. Тебе как зрителю показывают изнанку, но ты всё равно веришь в магию, потому что так устроен. Как и толпа в Хопсэнде. И вот на этом фоне выходит Амброзино со своим «бессмертием». И его трюк — не фокус, а какой-то болезненный перфоманс. Он не доказывает, что он бессмертный, он доказывает, что ему всё равно. Он может гореть, в него можно стрелять, его можно рубить мечом — и ему всё равно. Потому что единственное, что для него имеет значение, сидит в тёмном фургоне и смотрит на мир щелями. И это гениально грустно.
А потом выходит Вера. И тут текст бьет тебя по голове. Потому что до этого был цирк — искусная, грустная ложь. А Вера приносит правду. Самую простую и самую невыносимую: сегодня ты умрёшь. И не потому что она злая, а потому что это факт. И толпа, которая только что аплодировала обману, впадает в ярость от правды. Это такой чистый, идеальный момент краха. Ложь нас успокаивает, правда — разрушает. И её разрывают на части. Буквально.
И вот тут, после всей этой крови и огня, начинается та часть, из-за которой текст из «атмосферной готической штуки» превращается во что-то серьёзное. Эпилог. Амброзино хоронит Веру, сажает на могиле цветы, уезжает. И встречает её на дороге. Живую. И она говорит ему: «Я — Истина. А ты — Квирит. Мы вечные».
И вот этот финал меня добил. Потому что это не хэппи-энд. Это страшнее. Это приговор. Он всю жизнь любил не девушку, а абсолют, саму суть правды. И теперь он обречён на вечность с ней. И в момент, когда она шепчет ему на ухо все тайны мироздания, он её не слышит. Он думает: «Её губы как лепестки цветов». Вся вселенская правда разбивается о последнюю, самую прочную человеческую иллюзию — о любовь. Это не победа. Это вечное бегство. И это гениально.
Что в итоге? Текст тяжёлый, давит, не отпускает. Он не про цирк уродов. Он про то, что мы все в этом цирке. Кто-то Шива, кто-то Аристо, кто-то Мугунду. И мы платим за билеты, чтобы нам показывали красивые, безопасные чудеса. А когда на сцену выходит настоящая, голая, неудобная правда — мы разрываем её в клочья. А потом жалеем и сажаем на её могиле цветы. Но она-то жива. Она всегда жива. И она ждёт нас на дороге.
Цена билета в Истину? Всё, что у тебя есть. И ещё немного сверху.