Глава 1

Никто не предупреждал, что воскрешение – процедура столь гнусная и лишённая всякой торжественности.

Я рванулся из небытия, словно глубоководный ныряльщик, у которого опустели баллоны. Первый вдох дался как пытка. Воздух, сухой и колючий, ворвался в гортань с наждачным скрежетом, распирая слипшиеся лёгкие. Грудную клетку обожгло холодом, будто внутрь плеснули жидкого азота. В ушах стоял тонкий, сверлящий свист, переходящий в гулкое уханье крови, пробивающейся по застоявшимся сосудам. Тело отказывалось подчиняться. Нервы сигнализировали о беде всем сразу – ломотой в суставах, ледяной дрожью и дикой, звериной жаждой. Однако мозг уже щёлкнул тумблером: «Ты мыслишь, следовательно, отставить паниковать. Пока работает насос, мы держимся в воздухе».

Второе ощущение накатило волной удушья. На лице, на веках, на губах лежала плотная, омерзительная плёнка. Она прилегала герметично, пропуская кислород лишь крохотными порциями. Это напоминало кошмарный сон эпилептика. Кто-то невидимый и властный держал тёплую ладонь у моего рта, не давая набрать полную грудь.

Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась скрипом несмазанных шарниров. Мышцы, привыкшие к перегрузкам и мгновенным реакциям, стали ватными и чужими, словно налитыми свинцовой тяжестью, какая бывает после общего наркоза или недельной лихорадки. Я поднял руки, и пальцы предательски дрогнули.

А ведь как мои руки уверенно управляли… Чем? Летательный аппарат… Вертолёт! Я вспомнил это как мышечный рефлекс, въевшийся в подкорку. Мои пальцы знали, что такое держать многотонную винтокрылую машину, когда небеса решают, что тебе не место в воздухе.

Память услужливо подбросила ощущение шершавой поверхности рукоятки под перчаткой. Правая рука намертво срослась с ручкой управления циклическим шагом винта – продолжение моей воли. Левая лежала на рычаге «шаг-газ», чувствуя каждое изменение оборотов, каждое дыхание турбины, готовая рвануть вверх или прижать машину к земле. Не работа – симбиоз с боевой машиной. Боевой?

Я вспомнил тот заваливавшийся горизонт, плясавший дикую пляску. Машину бросало под немыслимыми углами. Штормовой ветер швырял вертолёт, как пустую пивную банку, а снизу, сквозь пелену дождя, к нам тянулись злые росчерки трассеров. Мой мир сужен до показаний приборов и дрожи машины. Жизни экипажа, груз, сама стальная птица, я сам – всё висело на кончиках моих пальцев. И тогда, руки не дрожали.

Я поднял кисть перед лицом. Она тряслась, как у глубокого старика или у горького алкоголика. Пальцы подрагивали, живя своей отдельной жизнью. Да и мои ли это руки?

Я вгляделся в синеватую, чужую кожу. Слишком правильные ногти, ни единого шрама, ни единой мозоли, нежные как у женщины или даже… младенца. Те, прежние руки, были в шрамах, в пятнах масла, с мозолями. Эти же были девственно чисты и гладки, как у манекена в витрине дамского магазина.

Я сжал кулаки, пытаясь унять этот позорный тремор. Костяшки посветлели. Злость накатила горячей волной. Я пилот. Я офицер. Я не должен лежать здесь куском дрожащего холодца.

Я стиснул зубы. Злость – отличное топливо, когда нет адреналина. Схватив пальцами скользкую, липкую преграду, я потянул её с лица. Материал, напоминавший плотную упаковку для скоропортящихся продуктов, поддался с неохотой. Раздался резкий, сухой треск рвущегося полимера.

Холод ударил с новой силой, беспощадный и всепроникающий. И это был не уличный мороз, бодрящий и живой, а мёртвый, стерильный холод лабораторного холодильника. Я жадно, по-рыбьи, хватанул воздух полным ртом. Легкие развернулись, ребра хрустнули, и это стало моей первой стратегической победой в этом непонятном бою за существование.

Подо мной обнаружилась твердь. Металл. Гладкий, полированный, безжалостно холодный стол. Слишком длинный для обеденного, слишком узкий для операционного. Скорее, прозекторский. Или конвейерный. Я предпринял попытку сесть. Организм сопротивлялся, требуя покоя, но я поймал себя на профессиональной деформации действовать экономно. Так… Потихоньку… Никаких рывков, амплитуда минимальная… В черепной коробке гуляло эхо, как в пустом ангаре после взрыва. Память пряталась где-то за горизонтом сознания, не желая выдавать ни единой отчётливой картинки.

Я сел, свесив ноги. Замер, превратившись в слух. Сердце колотилось часто, но ритмично, без сбоев – тук-тук-тук, как исправный мотор на холостых оборотах. Значит, фюзеляж цел, гидравлика работает. Шансы на выживание перешли из категории «теоретические» в категорию «вероятные».

И лишь утвердившись в этом, я позволил себе открыть глаза.

Мир, представший передо мной, был лишён солнца. Свет здесь был болезненный, сумеречный, словно процеженный сквозь грязную марлю. Он не падал сверху, а сочился отовсюду, размывая границы и лишая предметы теней. Пространство же не поддавалось осмыслению. Это был зал циклопических размеров, уходящий в бесконечность, теряющийся в серой, мутной дымке.

Ряды. Бесконечные, геометрически безупречные ряды металлических столов. Сотни? Нет, бери выше. Тысячи… И на каждом, словно вытянувшись во фрунт, лежало тело. Голубоватое, неподвижное, жуткое в своей одинаковости.

Я поднёс руки к лицу, желая протереть глаза, и застыл, словно громом поражённый.

Кожа на моих ладонях имела тот же оттенок. Голубой. Ровный, насыщенный цвет, будто меня перекрасили на генетическом уровне. Или пропитали медным купоросом. Я с остервенением потёр запястье, надеясь стереть это наваждение, содрать плёнку. Бесполезно. Это была моя кожа. Под ногтями – та же синева.

Дыхание перехватило. Я заставил себя сделать выдох и включил режим аварийного анализа. Эмоции – за борт. Только факты.

Пункт первый: местоположение неизвестно, характер враждебный. Пункт второй: амнезия ретроградного характера. Момент прибытия стёрт. Пункт третий: массовое скопление биологических объектов. Статус объектов – уточняется. Пункт четвёртый: изменение пигментации кожных покровов. Причина – неизвестна (химия? мутация? смерть?). Пункт пятый: когнитивные функции сохранены. Я задаю вопросы, значит, я существую.

Слово «смерть» промелькнуло в сознании буднично, как название станции метро. Мозг блокировал истерику. Он, видимо, решил, что мы разберёмся с фактом кончины позже, а сейчас надо проверить, гнутся ли колени.

Я огляделся уже с пристрастием. Картина напоминала полотна Босха, если бы тот увлекался минимализмом и санитарией. Вокруг начиналось шевеление. Несколько фигур на соседних столах тоже предпринимали попытки восстать. Кто-то сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь, кто-то яростно драл с себя плёнку, издавая те же трескучие звуки. Движения у всех были угловатые, ломаные, марионеточные. Казалось, кукловод ещё не вполне натянул нити. Десятки просыпались, но сотни и сотни продолжали лежать неподвижными брусками. Уложены они были с пугающей аккуратностью. Порядок, доведенный до абсурда.

Справа донёсся звук – сдавленный женский всхлип, перешедший в сиплый шёпот:

– Господи… Иисусе…

Ей ответил мужской голос, грубый, как тёрка:

– Цыц. Не ори. Дуру не включай, сначала нужно понять…

Диалог оборвался. Люди говорили едва слышно, словно боялись потревожить невидимого надзирателя или само пространство, давящее тишиной.

Я сделал усилие, пытаясь пробить стену в памяти. Что было «до»? В голове, как на киноплёнке, мелькнул единственный кадр взлётной полосы. Металл педалей под подошвами. Вибрация корпуса, переходящая в позвоночник. Гул турбин, набирающих мощь. Секунда абсолютной уверенности пилота, слившегося с машиной. А потом – чёрный провал. Монтажная склейка. И вот этот морг.

Воздух был чужим. Стерильным, без запаха гари или масла. Химически чистый и оттого мертвенный. Это открытие царапнуло неприятнее всего. Если воздух чужой, значит, я далеко от дома. Очень далеко.

Я сглотнул вязкую слюну. Жажда сушила горло так, что язык казался куском наждачной бумаги. Холод пробирался глубже, под кожу, пытаясь добраться до костей, и тело мелко вибрировало, но на полноценную дрожь энергии не хватало. Батарейка разряжена, мигает красная лампа.

Взгляд скользнул вниз, и я отметил ещё одну деталь, довершающую картину унижения. Я был полностью голый. Абсолютно. Ни лоскута ткани. На холодном металле стола нагота ощущалась особенно остро и мерзко. Словно меня раздели не для осмотра, а для того, чтобы подчеркнуть мою полную беззащитность, низвести до состояния лабораторной крысы. Кто и зачем это сделал – вопрос вторичный. Сейчас нужно прикрыть тылы.

Рядом, у самого края стола, обнаружился свёрток. Аккуратная стопка серой материи. Штаны, куртка, нечто вроде мягких ботинок. Никаких знаков различия, никаких бирок или швов, ни намёка на индивидуальность. Униформа заключённого или пациента.

Я потянулся к одежде. Ткань оказалась на ощупь синтетической, но тёплой – или же мои пальцы остыли настолько, что любой предмет казался сейчас тёплым. Запаха не было. Вообще. Это сбивало с толку. Любая одежда, даже новая, пахнет складом, краской, пылью. Здесь же только вакуумная пустота.

Одевался я быстро, армейским методом, без лишних движений. Рывок – штанина, рывок – рукав. Тело, начав согреваться и почувствовав защиту, стало слушаться охотнее. Одежда возвращала не только тепло, но и крохи человеческого достоинства. Когда ты одет, ты уже не просто кусок мяса, ты единица. А единица может бороться. Контроль возвращался по капле.

Спрыгнуть со стола оказалось задачей нетривиальной. Ноги, коснувшись пола, подогнулись, словно были сделаны из резины. Я удержался чудом, вцепившись в край столешницы до побеления в костяшках. Выдохнул. Выровнял горизонт. Слева от меня кому-то повезло меньше. Оттуда донёсся глухой удар, сдавленное ругательство, звук падения тела на покрытие пола. Я не обернулся. Сначала необходимо обеспечь свою устойчивость, потом помогать другому. Или не помогать… По обстоятельствам.

Пол был под стать столам – тёмный, гладкий, матовый, поглощающий скудный свет. Зал подавлял своими масштабами. Потолок терялся где-то в вышине, в сумраке, и казалось, что над нами не крыша, а низкое, грозовое небо чужой планеты. Это был ангар для титанов, не рассчитанный на человеческое восприятие.

Я сделал пробный шаг. Потом второй. Внутри всё вопило: «Действуй! Беги! Ищи оружие!». Инстинкты требовали немедленной активности. Найти выход. Найти воду. Найти хоть что-то, чем можно ударить. Но разум осадил панику. Вокруг слишком много людей. Любой резкий крик, любой бег спровоцирует лавину. Толпа в панике пострашнее любого врага будет. А здесь, судя по всему, наши травмы никого не волнуют.

Я подошёл к ближайшему телу, которое так и не шелохнулось. Молодой мужчина. Лицо спокойное, расслабленное, словно он смотрит приятный сон. Голубая кожа делала его похожим на статую из странного мрамора. Я приложил два пальца к сонной артерии – жест, въевшийся в подкорку ещё с курсов по неотложной помощи.

Тишина.

Ни толчка, ни ниточки пульса. Я выждал пять секунд. Десять. Переместил пальцы. Пустота. Под кожей не было тока крови.

Я шагнул к следующему столу. Женщина. Совсем юная девушка, почти девочка. Та же поза, та же безмятежность. Проверка пульса – отрицательно. Грудная клетка не вздымается. Зрачки проверять не стал, и так ясно.

Третий. Четвёртый.

Внутри начало подниматься тяжёлое, тёмное чувство безысходности, но я гасил его механическими действиями. Проверка – результат. Проверка – результат. Если я сейчас начну рефлексировать, оплакивать или ужасаться, меня сметёт. Я пока и сам живой только условно.

– Они… они мёртвые? – голос прозвучал совсем рядом, дрожащий, ломкий.

Я медленно повернул голову. Девушка. Тоже синяя, как и все мы. Тоже в серой пижаме, которая висела на ней мешком. Глаза на лице казались огромными озёрами ужаса. Она смотрела на меня с надеждой, словно я был профессором медицины, способным объяснить необъяснимое.

– Не знаю, – ответил я ровно. Собственный голос показался мне чужим – хриплым, каркающим, будто горло забито песком. – Но дыхания нет. Сердцебиения нет.

Она судорожно сглотнула. Мои слова ударили её сильнее, чем молчание. Ей нужна была ложь. Утешение. «Они просто спят, милая». Но у меня не было утешений. У меня не было их даже для самого себя.

– Мы… Мы где? – спросила она, обхватив себя руками за плечи.

– Пока не понял.

Я отсёк лишнее. Я не стал говорить про свои догадки о морге, о космическом корабле или чистилище. Ей нужна была опора, монолит. А я сам стоял на зыбучем песке.

Она отступила на шаг, отвернулась, плечи её затряслись. Плачет. Навзрыд. Я не стал ей мешать. Людям в состоянии шока нужно личное пространство, чтобы собраться или, наоборот, развалиться на части.

Сам же я снова переключился на анализ. Привычка пилота, сидящая в спинном мозге, в любой непонятной ситуации считай. Цифры не лгут. Цифры успокаивают. Я начал оценивать интервалы. Расстояние между рядами – полтора метра. Ширина прохода – два. Высота столов – стандарт. Разброса нет, хаоса нет. Столы стоят, как солдаты на плацу.

Это не свалка трупов. Это хранилище. Или сортировочный пункт. От этой мысли захотелось расхохотаться диким смехом, но я сдержался.

Я провёл ладонью по своим рёбрам, ключицам, шее. Быстрый самоосмотр. Боли нет, кроме общей мышечной ломоты. Свежих ран нет. Переломов нет. Дыхание, хоть и хриплое, но ровное, без бульканья – лёгкие чисты. Голова гудит, как колокол, но не кружится, координация восстанавливается. Значит, внутреннего кровотечения нет. Сердце колотится, но держит ритм.

Я перебирал эти факты, как чётки. Живой. Целый. В сознании. Вменяем.

Это мой стартовый капитал. Ничтожно малый для такой ситуации, но достаточный, чтобы начать партию. Я выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как хрустят позвонки, и посмотрел в серую даль зала, где в сумраке копошились другие такие же синие, растерянные фигуры.

Я попытался выудить из памяти собственное имя. Оно ускользало, дразнило, пряталось в мутном тумане, заполнившем черепную коробку. Я замер, прислушиваясь к мыслям, и вдруг поймал его – чётко, как радиосигнал сквозь атмосферные помехи.

Арсений.

Моё имя. Не чужое, не навязанное извне. Фамилия маячила размытым пятном, однако я не стал за неё цепляться. В нынешнем, весьма сомнительном положении, одного имени было достаточно, чтобы удержаться на поверхности бытия и не скатиться обратно в небытие. Оно стало первым колышком, вбитым в зыбкую почву реальности.

Следом всплыло ещё одно слово, короткое и ёмкое. Тимофей. Тима. Напарник. В памяти не возникло ни лица, ни голоса, лишь ощущение надёжного плеча рядом, запах гари и пыли, да смутное воспоминание о том, как он вытаскивает меня из-под обстрела. Я машинально скользнул взглядом по бесконечным рядам столов, теряющимся в серой мгле, вовсе не надеясь увидеть знакомый профиль. Здесь, в этом колоссальном покойницком зале, тел было слишком много – легион, армия безмолвных кукол. Но сам факт наличия этого имени в голове был архиважен. Это означало, что память мне не ампутировали окончательно, а лишь временно контузили.

Тишину нарушил сдавленный, жалкий всхлип. Где-то совсем рядом, справа. Затем звук был грубо подавлен, словно кто-то зажал себе рот ладонью. С другой стороны раздался смех – высокий, тонкий, дребезжащий, балансирующий на грани безумия, и тут же оборвался, захлебнувшись. Люди просыпались нестройно. Этот процесс напоминал включение старой люстры с плохими контактами. Вот одна лампа вспыхнула и горит ровно, вторая мигает, третья едва тлеет, а четвёртая остаётся тусклой, будто её забыли подключить к сети.