Глава 1

Остался один патрон.

Машина качалась. Ритмично, тяжело, с железным стоном рессор, которые не рассчитаны на то, чтобы пятнадцать мёртвых тел раскачивали кузов из стороны в сторону. Жрунов было уже штук пятнадцать, может больше, я перестал считать, когда туман выплюнул очередную тройку, и они влились в толпу вокруг «Шевроле», как ручьи в реку. Руки, если это ещё можно было назвать руками, хватались за бампер, за крылья, за дверные ручки. Кто-то бил остатками ладоней в стекло, что рождало глухие удары, от которых по кузову шла вибрация. Кто-то навалился на капот, и металл прогибался с протяжным стоном, как жесть под ногой.

Крыша под нами была скользкой. Холодный металл, намокший от тумана и от влаги, которая оседала на всём, добавляла дополнительную опасность, держаться было сложно. Я чувствовал холод через джинсы, через куртку, через всё, что было на мне. Он шёл снизу, от машины, и сверху, от воздуха, и со всех сторон, от тумана, который обволакивал и не отпускал.

Даша сидела рядом, справа, прижавшись ко мне плечом. Колени к груди, руки обхватывают ноги, раненое предплечье чуть подрагивает. Лицо бледное, губы сжаты, глаза красные от ветра и от того, что она не моргала, ведь если моргнуть — значит на секунду не видеть, а не видеть — значит не знать, что происходит и упустить возможную опасность. Она дрожала. Мелко, всем телом, ее дрожь передавалась мне через плечо, которым она прижималась.

Я сидел на крыше и думал.

Один патрон. Либо я, либо Даша, либо следующий жрун, который подберётся слишком близко, и, чтобы не решать между мной и девушкой, я просто выстрелю в него, оставив меня и её перед лицом смерти на равных. Умереть растерзанными во дворе собственного дома. Ещё и получив от судьбы второй шанс. Отличный расклад. Похоже, я — любимчик удачи. Долгая мучительная смерть или быстрая, тут как повезёт.

Я сидел и ждал, понимал — они не уйдут. Жруны не теряют интерес, не устают, не отвлекаются. Они будут стоять, пока цель на месте. Мы можем просидеть здесь час, два, пять, к вечеру их будет тридцать, к утру пятьдесят, и машина либо перевернётся, либо они залезут друг на друга, сделают живую лестницу и достанут нас с крыши. Я видел, как один уже пытался — навалился на другого, упёрся коленом в чужое плечо, и второй не сбросил его, потому что сбрасывать — это мысль и действие, а решений они не принимают. Живая лестница из мёртвых тел. Пока не получилось, первый соскользнул, но он попробует снова, и другие попробуют, и рано или поздно кто-то окажется достаточно высоко.

Нужно что-то, что уведёт их. Сдаваться так быстро я не собирался. Бусины грели мой карман, но рисковать и глотать их, насильно удерживая внутри, надеясь, что во время смерти организм не отторгнет их, и всё сработает как в прошлый раз — я не мог. Рисковать не хотелось. Значит нужно включать голову.

Звук. Жруны идут на звук. Громкий, резкий, продолжительный. Выстрел работает на секунду — хлопок и тишина. Им нужен источник, который звучит долго, который тянет, который громче нас и дальше нас. Что-то, что будет кричать за нас, пока мы молчим и бежим.

Я начал осматриваться. Двор. Парковка.

Машины. Десяток легковых, пара внедорожников, фургон. Мокрые, серые, мёртвые, как и всё в этом дворе. Стояли в ряд, каждая на своём месте, как стояли в нормальном мире, когда хозяева парковали их вечером и шли домой ужинать. Ключи в карманах, брелки на полках, стаканчики в подстаканниках.

Мысль пришла целиком, как вспышка. Я повернул голову влево. Через три машины от «Шевроле», ближе к подъезду, стояла Мазда. Ярко-красная, даже в тумане красная, как пожарная машина. Машина Ирины Витальевны, которая каждую весну устраивала скандал во дворе, потому что дети играли в мяч рядом с её парковочным местом. Она стояла у окна и кричала: «Если хоть одна царапина — я вызову полицию!» И ставила машину на сигнализацию каждый раз. Каждый божий раз, даже если уходила на пять минут в магазин за хлебом. Пик-пик, фары мигнули, замки щёлкнули. Ритуал.

Я вспомнил, как два раза за последний год слышал, как Мазда орала во дворе. Ночью, в три часа, пронзительный вой сирены, от которого просыпался весь дом. Я тогда выглядывал в окно и видел, как Ирина Витальевна выбегает к машине в халате и тапках, размахивая брелком. А на капоте сидит кошка. Обычная дворовая кошка, серая или рыжая, которая запрыгнула на тёплый после поездки капот и устроилась спать. Датчик удара улавливал прыжок, сигнализация выла, кошка убегала в кусты, а более смелые оставались сидеть на капоте, пока хозяйка собственноручно их не скидывала с него. Каждый раз Ирина Витальевна стояла на холоде в тапках и материлась, и голос у неё был такой, что сигнализация звучала тише.

Два раза. Обычные кошки. Обычный датчик удара. Обычная дешёвая сигнализация, которая орёт от прыжка кошки на капот.

Выстрел — это не кошка. Это удар, от которого сигнализация будет выть, пока не сядет аккумулятор. Минуту, две, пять, может десять. Непрерывный, пронзительный вой, который перекроет любой другой звук во дворе. Нужно рискнуть.

Жруны пойдут на вой. Все. Сирена громче моего голоса, громче Дашиного крика, громче всего, что мы можем издать. Они развернутся и пойдут к красной Мазде, будут стоять вокруг неё и бить по кузову, а сирена будет выть от каждого удара, и они будут бить снова, и цикл замкнётся, пока аккумулятор не сдохнет. А мы слезем с «Шевроле» и побежим.

Один шанс. Один патрон. Если сигнализация не сработает — я потратил последний выстрел впустую. И тогда у нас не останется ничего.

Четыре дня без подзарядки. Сигнализация жрёт меньше, чем стартер. Автономный модуль, отдельная батарея. У дешёвых — встроенный аккумулятор на неделю. У нормальных — на месяц. Ирина Витальевна любила свою машину. Она не поставила бы дешёвую. Она ставила сигнализацию как другие люди ставят сейфы — с верой, что это защитит от всего.

«Пожалуйста, Ирина Витальевна. Пусть ваша паранойя спасёт мне жизнь.»

Я посмотрел на Дашу. Она сидела рядом, колени к груди, руки обхватывают ноги, раненное предплечье чуть подрагивает. Лицо бледное, губы сжаты. Она смотрела на меня и ждала. В её глазах была паника и ожидание решения, которое она доверяла мне, потому что больше некому.

— Видишь красную Мазду? — я указал на машину.

Она повернула голову. Посмотрела через двор, мимо голов жрунов, которые качались внизу, мимо тумана, в котором красный силуэт Мазды был единственным ярким пятном. Кивнула.

— Я выстрелю в неё. Если повезёт — сигнализация заорёт и они уйдут к ней. Когда уйдут — слезаем и бежим к подъезду.

— А если не сработает?

— Тогда у нас останется только один путь.

Она посмотрела на обрез. Потом на Мазду. Потом на толпу вокруг машины. Потом на меня. Кивнула.

— Стреляй, — она прикрыла уши ладонями.

Я лёг на крышу, на живот. Металл холодный, мокрый. Рёбра упёрлись в ребро жёсткости крыши, твёрдое, острое, давило. Вытянул обрез перед собой, обеими руками. Локти на крыше, запястья на весу. Мазда стояла метрах в двенадцати — далековато для обреза. Но мне не нужно было попасть в точку. Мне нужно было попасть в машину. В борт, в дверь, в крыло — куда угодно, лишь бы удар прошёл по металлу и дошёл до датчика.

Между мной и Маздой стояли жруны, у борта «Шевроле». Головы покачивались, плечи сутулые, руки свисали. Хоть бы не помешали. Хоть бы ни один не встал между стволом и Маздой.

Я прицелился. Борт Мазды, водительская дверь. Красная, яркая. Самая большая мишень, которую я мог попросить. Задержал дыхание. Руки — на месте, локти упёрты, обрез неподвижен. Палец лёг на спусковой крючок. Металл тёплый от моих рук.

Один патрон. Одна попытка. Если промажу — ничего не изменится, кроме того, что у меня не останется даже иллюзии оружия. Если попаду и сигнализация мертва — то же самое. Если попаду и сигнализация жива — мы бежим, и останемся в живых, а не лежим растерзанные на асфальте.

Выдох. Полвыдоха. Пауза. Сейчас.

Выстрел.

Грохот ударил по ушам, по черепу, по зубам. Обрез дёрнулся, запястья прострелило болью, отдача толкнула в плечо. Облачко порохового дыма, едкое, мгновенное, сдутое ветром. Звук выстрела ушёл через двор, отразился от стен домов, вернулся, и ещё раз, и ещё, и эхо перекатывалось между панельными коробками, пока не затихло.

Тишина. Секунда.

Ничего.

Сердце ухнуло вниз, в живот, и осталось там, тяжёлое, холодное. Не сработало. Аккумулятор сдох, датчик не среагировал, сигнализация мертва, как всё остальное в этом городе. Я потратил патрон. Я убил нас. Последний шанс, единственный план, и я лежал на мокрой крыше с пустым обрезом и слушал тишину, которая была приговором.

Даша смотрела на меня. Руки опущены от ушей, глаза широкие. В них я прочитал то, что не хотел читать. Она поняла. Поняла, что не сработало. Поняла, что патронов больше нет. Поняла, что мы на крыше, и под нами пятнадцать жрунов, до подъезда пятнадцать метров, и между нами и подъездом — они.

Вторая секунда. Тишина стояла и давила сверху, как потолок, который опускается.

Третья.

Мазда завыла.

Звук пришёл с задержкой — модуль обработал сигнал, проверил датчик, выждал стандартную паузу, прогнал диагностику, убедился, что удар был реальным, и включил сирену. Три секунды. Три секунды, которые длились вечность, в которые я успел умереть и воскреснуть.

Вой ударил по двору, как кулак. Пронзительный, высокий, с переливами — вверх-вниз, вверх-вниз, — оглушительный, наглый, живой. Сирена орала так, как будто машину угоняли, резали на части и поджигали одновременно. Звук заполнил двор, отразился от стен домов, ушёл в туман и вернулся обратно, усиленный эхом и тишиной вокруг. В мёртвом мире, где неделю не было ни одного громкого звука, кроме моих выстрелов и Дашиных криков, сирена Мазды звучала как сигнал тревоги с того света.

Спасибо, Ирина Витальевна.

Жруны замерли.

Все разом. Как по команде. Руки, которые секунду назад колотили по «Шевроле», повисли в воздухе. Головы повернулись. Медленно, всем корпусом — к красной Мазде, которая выла и выла, мигая аварийками, оранжевыми вспышками в тумане. Аварийки работали — отдельная цепь, отдельный предохранитель, и теперь Мазда стояла и мигала, и выла, и в тумане это выглядело как маяк, который зовёт корабли на скалы.

Потом они пошли. Один за другим, отлепляясь от «Шевроле» и двигаясь к Мазде. Сначала ближние — те, что стояли с нашей стороны. Развернулись и зашаркали по мокрому асфальту, к красному силуэту, к звуку, который бил по их мёртвым мозгам сильнее, чем два живых тела на крыше. Потом дальние. Потом те, что стояли у капота. «Шевроле» перестал раскачиваться. Последний, который пытался строить лестницу из тел, — соскользнул с чужого плеча и пошёл за остальными, шаркая, покачиваясь, как пьяный, которого позвали в бар.

Через двадцать секунд вокруг машины не осталось никого.

Они стояли вокруг Мазды. Пятнадцать, двадцать — я не считал. Обступили её, как обступали «Шевроле», и начали бить. Ладони по капоту, по дверям, по стёклам. Сирена взвыла ещё громче — каждый удар перезапускал цикл, и она орала, и они били, и она орала. Стекло треснуло. Ещё удар — посыпалось, мелкое, со звоном, который утонул в вое. Сирена продолжала орать, и из тумана подтягивались новые фигуры, медленные, серые, идущие на звук, как мотыльки на свет.

— Сейчас, — скомандовал я. — Быстро.

Я сполз с крыши «Шевроле». Осторожно, на животе, ноги свесил с края. Ноги коснулись капота — скользкий, мокрый металл. Спрыгнул на асфальт. Колени подогнулись от удара, но я удержался. Даша спустилась за мной

Подъезд. Пятнадцать метров. Мы побежали. Тихо, насколько это возможно, когда бежишь по асфальту в ботинках, с обрезом и ледорубом. Сирена Мазды перекрывала наши шаги, голоса, перекрывала наше дыхание, перекрывала всё. Пятнадцать метров, которые днём раньше я прошёл бы за десять секунд, сейчас растянулись в бесконечность, потому что каждый шаг мог быть последним, если кто-то из жрунов обернётся и увидит, что добыча убегает.

Никто не обернулся. Сирена держала их, как магнит держит железные опилки.

Дверь подъезда. Я дёрнул ручку. Открылась. Мы влетели внутрь.

Подъезд. Темнота. Тишина после сирены, которая билась снаружи, за дверью, за стенами, приглушённая, далёкая, но живая. Лестница. Я повернулся и занялся закрытием двери, толкнув Дашу в сторону квартиры, тут она мне не нужна. Через две минуты я уже быстро поднимался вверх по ступеням, перешагивая через две, ноги болели, но несли. Даша ждала в прихожей с открытой дверью. Я зашёл, закрыл за собой.

Сирена. Через стены, через окно, через бетон и обивку — сирена Мазды доносилась сюда, приглушённая, далёкая, но живая. Она выла и выла, и жруны стояли вокруг неё и били, и она выла от ударов, и они били снова. Цикл, который я спроектировал на крыше чужой машины, работал.

Я прислонился спиной к двери. Сполз на пол. Ноги не держали. Руки тряслись, мелко, и я не мог остановить дрожь, и не пытался, потому что дрожь — это тело, которое сбрасывает адреналин, и мешать ему — хуже. Обрез лежал на коленях, тёплый, пустой, бесполезный. Ледоруб положил на пол, рядом, рукояткой к руке. Привычка.

Даша стояла у стены напротив. Смотрела на меня. Дышала тяжело, рот открыт, грудь ходила ходуном, она прижимал а руку к плечу.

— Промой руку и приложи к ней что-то чистое, — сказал я, показав в сторону ванной.

Она кивнула и пошла туда.

Сирена за окном продолжала выть. Тише, чем минуту назад. Может аккумулятор садился. Может жруны разбили динамик. Может мне казалось, и звук был тот же, просто уши привыкли, и мозг отодвинул его на задний план, как отодвигают шум холодильника, к которому привык.

Я сидел на полу, спиной к двери, и дышал. Мы были живы. Мы были дома. Припасы лежали во дворе, пустой УАЗ ждал своего часа. Кошка бегала где-то в тумане. Мазда орала.

Бусины в кармане пульсировали. Оранжевая и зелёная, рядом, в одном пакетике. Два маленьких сердца, которые стучали в ритме моего.

Сирена замолкла. Резко, на полуноте, как обрывают предложение. Аккумулятор сел или провод оборвался, или динамик разбили окончательно. Тишина вернулась в квартиру, плотная, ватная, и в ней я слышал только своё дыхание и далёкое шарканье ног по асфальту двора через приоткрытое окно. Шарканье удалялось — они расходились, медленно, бессмысленно, потому что звук кончился, и держать их было нечем.

Даша вышла из ванной, прижимая царапину маленьким полотенцем. Она села на кровать, подтянула колени. Посмотрела на меня.

— Прости меня. Что теперь делать? — спросила она.

Я закрыл глаза. За веками было темно и тихо, и мир на секунду стал маленьким и простым — темнота, дыхание, тишина.

— Завтра попробуем снова.

***

Утро пришло без звука.

Я открыл глаза и не понял как уснул. Серый свет сочился через газету на окне, тусклый, ровный, без направления — ноябрьское утро, которое не знает, где солнце, и не хочет знать. Я не мог определить время — ноябрь, туман, разницы между семью утра и десятью утра почти нет. Часы показали восемь тридцать семь.

Я сел. Спина ныла, каждый позвонок отдельно, как клавиши расстроенного пианино. Шея не поворачивалась — заклинило от того, что спал сидя, привалившись к стене, в неудобной позе, которую тело выбрало, когда усталость победила и сознание отключилось.

Даша спала на кровати, на боку, лицом к стене. Раненая рука поверх одеяла, полотенце сползло, и я видел царапину — длинную, красную, припухшую, но чистую, без гноя, без воспаления. Дыхание ровное. Она спала по-настоящему, я видел по тому, как подёргивалось веко, быстрые движения под закрытыми глазами, фаза сна, которую не подделать. Ей снилось что-то.

Я встал и прошёл на кухню. Босые ноги по холодному линолеуму, каждый шаг — укол холода от пяток вверх. Зажёг конфорку — газ пошёл с тихим шипением, пламя низкое, синее, с жёлтыми кончиками.

Поставил кастрюлю с водой, бросил горсть риса. Пока вода грелась, подошёл к окну. Отодвинул газету на сантиметр. Ровно настолько, чтобы видеть двор, и не настолько, чтобы кто-то снаружи увидел движение в окне.

Двор.

Туман стоял, но жиже, чем вчера. Видимость метров двадцать, может двадцать пять. Силуэты домов напротив проступали через молоко, как фотография, которую проявляют в ванночке. Парковка — машины на своих местах, мокрые, серые, знакомые.

Мазда Ирины Витальевны стояла с разбитым лобовым стеклом, вмятинами на капоте и оторванным зеркалом. Они потрудились над ней ночью. Красная краска содрана до металла на водительской двери, царапины глубокие, в несколько слоёв так, как скребли ногтями по металлу часами. Лобовое — паутина трещин с дырой посередине, через которую торчало что-то, может рука, может ветка. Аварийки не мигали — аккумулятор мёртв окончательно. Мазда стояла мёртвая, избитая, как боксёр после двенадцати раундов, и мне стало жаль её, глупо и не к месту, как бывает жаль вещи, которые спасли тебе жизнь и заплатили за это.