Пролог. Беглянка.

Ночь накрыла лес чёрным шёлком, сотканным из темноты, дождя и страха.

Ветви хлестали по лицу, как плети, оставляя на коже кровавые расписки, что она давала смерти каждым своим вздохом. Воздух рвал лёгкие, холодный и острый, словно битое стекло. Каждый глоток его был последним — так казалось, так должно было быть, но она всё ещё дышала.

Вспышки молний раздирали небо надвое, и в этом призрачном, бело-голубом сиянии на мгновение являлся мир — искажённый, чужой, враждебный. Огромные деревья вздымались к небу, как чёрные соборы, где тьма служит мессу собственного отчаяния. Тени метались между стволами, множились, окружали, дышали в затылок ледяным ужасом.

Они были близко.

Она слышала их — лязг металла, приглушённый дождём, хриплое дыхание преследователей, тяжёлый топот сапог по размокшей земле. Иногда в разрывах ветра доносились голоса — грубые, нетерпеливые, уверенные в скорой добыче. Они знали, что она не уйдёт. Знали, что и непроходимый лес, и эта темная ночь, и её удушающий страх — их преданные союзники.

Но они не знали её.

Маленькая фигурка мелькала между стволами, как лесной дух — обрывок сна, воплотившийся в образе невинного дитя. Платье, когда-то нарядное, нежно-голубое, с кружевными рюшами, теперь превратилось в лохмотья — грязные, мокрые, цепляющиеся за ветки, словно сама природа пыталась удержать её, не пустить туда, куда она так отчаянно стремилась.

Дождь низвергался сплошной стеной, единой водяной завесой, сквозь потоки ничего не было видно. Капли били по лицу, смешиваясь со слезами — или то были только капли? Она уже не различала. Ноги вязли в грязи, подгибались, но продолжали нести — вперёд, только вперёд, туда, где за этим чёрным лесом, за этой бесконечной ночью должен был быть свет.

“Я смогу.”

Мысль пульсировала в висках в такт бешеному ритму сердца. Она стала её молитвой, единственным, что удерживало сознание на краю пропасти. Без этой слепой веры она бы уже упала — в грязь, в темноту, в лапы тех, кто гнался по пятам.

Вспышка молнии озарила долину — на одно ослепительное мгновение она увидела её всю: тёмное море леса, серебряную нить реки, и там, вдалеке, на холме — мерцающее сияние. Спокойный, чистый, невозможный, столь прекрасный в этой вселенской тьме.

Свет.

Там был свет.

И этот свет манил её к себе.

Она споткнулась о корень, взметнувшийся из земли, подобно руке предателя, и упала. Грязь хлынула в рот, холодная, тошнотворная, с привкусом прелых листьев и собственной крови. Где-то за спиной торжествующе взвыли голоса — они услыхали падение, предвкушали близость добычи.

Всегда одна. Постоянно в бегах. Города, лица, имена — всё стиралось в памяти, сливаясь в безликую серую массу. Свое одиночество носила, как это ненавистное платье — с той лишь разницей, что облики она менять любила. Мир вокруг всегда казался ей темным лесом, полным опасностей и звуков погони за спиной. Никто не произносил её имя с теплом. Ни одной руки, чтобы опереться. И нет желания остановить этот забег.

Никого не было рядом.

Даже когда он появился — ничего не изменилось. Возник из ниоткуда, такой же потерянный. Не должен был ей помогать — это было глупо, невыгодно и смертельно. Но всё-таки он заслонил её. И этот миг единственной, невыносимой близости теперь висел над ней очередным невыплаченным долгом.

Она запомнила его глаза — в последнее мгновение, перед тем как свет в них окончательно погас. В его взгляде не было укора. Только лихорадочная, безумная вера, которая сейчас так её душила, ведь сама она никогда её не разделяла. Он погиб за собственные иллюзии — до последнего верил в ту, кем она никогда не была.

“Вставай.”

Она стиснула зубы и поднялась. В одно движение — без всхлипа, без жалобы, без той суетливой возни, с какой поднимаются уставшие, измотанные дети.Не потому, что были силы. Не потому, что тело её слушалось. Лишь оттого, что там, в груди, где всё ещё билось сердце, тихо тлел тот самый огонёк — слабый, но не угасающий. Тот, который она несла сквозь этот ад.

Она не имела права умереть. Даже если очень хотелось. Даже если каждая клеточка вопила: упади, закрой глаза, остановись.

“Его жертва не будет напрасной.”

Мысль эта била больнее любого хлыста, жгла сильнее любого пламени. Она гнала её вперёд, когда лёгкие горели огнём, когда перед глазами плыли чёрные круги, когда казалось, что следующий шаг точно станет для неё последним.

Грязь хлюпала под ногами. Сдастся сейчас — и его смерть станет бессмысленной. А её жалкая жизнь беглянки — так и останется пустым местом. Абсолютным ничтожеством.

“Всё или ничего. Сейчас или никогда.”

Она не имела права умереть, пока не сделает хоть что-нибудь. Прежде чем последний обманчивый свет её ложной веры окончательно растворится в этой проклятой тьме.

“Ради него. Ради всех нас.”

Там, за этим мрачным лесом, за этой непроглядной тьмой, за этими подлыми псами, жаждущими её крови, оставались те, кто ждал. Кто нуждался. Для них она была последней надеждой. Те, кто не выживет, если она не добежит. Не сделает то, ради чего пришла.

“Я добуду Силу.”

Вспышка молнии расколола небо, и на мгновение мир стал белым, как лист бумаги, на котором ещё не написали ни слова. И в этом ослепительном сиянии она увидела цель — вершину холма, где мерцал Храм. Ближе. Совсем близко.

Ноги несли, уже не чувствуя боли. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая и дождь, и голоса преследователей, и даже её собственный страх. Осталось только одно — бежать. Туда, где свет, где спасение. Там можно будет наконец упасть, зная, что всё было не зря.

“Я создам непроницаемый барьер.”

И в этом обещании, в этом последнем, отчаянном, невозможном слове было всё: её упрямство, её ярость, её долг. Та самая слепая, безумная, всепобеждающая вера, что заставляет маленькую девочку бежать сквозь густые заросли в ночи, невзирая на свой страх и смертельную опасность — туда, где её Свет.

Ветер выл в ушах, дождь хлестал по лицу, молнии рвали небо в клочья. А она всё бежала. Потому что не могла позволить себе сдаться. Потому что там, в конце этого пути, было нечто большее, чем просто спасение.

Там был он.

Там была надежда.

Там был шанс.

И она готова была умереть за этот шанс.

Но сначала — добежать.