Киноповесть

Глава 1

2003 год, Магаданская область

В конце сентября золотая осень превращается в ржавую хмарь. Суровыми струями ледяного дождя она убивает последние воспоминания о теплом лете, обнажает шершавые лиственницы, заставляет их сбрасывать веселые оранжевые иголки. Трава, кусты, цветы – все жухнет и прибивается к земле перед долгой зимой. Что не заставит наклониться дождь – за ночь измочалят заморозки. Но если не идти, наклонив голову, видя только непролазную грязь под ногами и кочки, если забраться куда-нибудь повыше на перевал и открыть пошире глаза, то даже в это время можно задохнуться от восторга при взгляде на просторы северо-востока России.

Летом среди сопок с белыми от снега верхушками, широких голубых рек, полей с темно-розовым иван-чаем и рыжих лиственниц выделяется черным пепелищем старый горняцкий поселок Веселка. В нем нет высоких многоэтажек, ярких детских площадок, футбольных полей с искусственным зеленым газоном. Десяток двухэтажных домов с разбитыми окнами, частные заброшенные подворья с теплицами без стекол и развалившимися деревянными сараями. Всюду следы разрухи, двери выломаны или стоят нараспашку. Как будто хозяева уезжали в спешке, снаружи в грязи брошены старые книги, детские игрушки, ржавые велосипеды без колес…

По бывшей центральной улице по-гусарски – на высокой скорости, с включенными сиренами и мигалками – проносятся черный внедорожник и милицейский «уазик». Они мчат к единственному обитаемому дому на окраине Веселки, с целым, недавно окрашенным в жизнерадостный ярко-зеленый цвет забором.

Машины тормозят у ворот «фазенды». В начале девяностых по телевидению беспрестанно крутили латиноамериканские сериалы, и местные жители иронично окрестили свои усадьбы на бразильский манер. Только некому объяснять это непрошеным гостям: теперь единственный житель Веселки – пенсионер Михалыч. А он не любитель разговоров.

Об этом думает глава района, тридцатипятилетний Иван Григорьевич Синицын, злой как черт из-за того, что к этому упрямому непереселенцу приходится ехать лично. Обращения в МВД не дают ничего: «письмо зарегистрировали, письмо передали исполнителям, ищем возможности, данные мероприятия не входят в круг наших полномочий».

Чиновник натурально психанул с утра, сам принес доблестным милиционерам очередную бумагу с просьбой о содействии и час сопровождал ее вместе с секретаршей по разным отделам. Пока не выскочил из своего кабинета толстомордый начальник районной милиции, тоже на взводе, и они не полаялись всласть о полномочиях органов местного самоуправления и перспективах финансирования милиции из районного бюджета в следующем году. А потом не пожаловались друг другу на дефицит кадров, нехватку времени и тупые инструкции «сверху». Вот только после этого Синицыну выдали двоих участковых на служебной машине, которым велели ехать за главой и всячески содействовать.

Синицын – высокий и внушительный, как гора, в лице ни одной мягкой черточки, будто оно из камня высечено, в итальянском костюме и черных лаковых туфлях, ни шапки, ни куртки, ни шарфа, ни зонта – плюх! – наступает прямо в лужу, по щиколотку, но даже скорости не сбавляет, идет что крейсер в море, как будто не в захолустье, а на прием к губернатору приехал.

С заднего пассажирского сиденья аккуратненько высовывается, а потом вылезает его референт Ленечка – на десять лет младше и килограммов на тридцать легче шефа, высокий и долговязый, похожий на цаплю. Он осматривается, а потом прыжочками и шажочками перемещается вслед за шефом. Ленечка-то упакован: резиновые сапоги, длинный кожаный плащ, зонт-трость. В руках у него увесистая папка с бумагами, обычного формата А4.

Заспанный водитель средних лет остается за рулем, открывает окно и наблюдает, как из «уазика» высыпают стражи порядка. Участковые выглядят как отец с сыном – оба русые, сероглазые, носы картошкой, одному двадцать пять, второму сорок, у одного уже намечаются залысины, а второй бреется наголо под «крепкого орешка».

Во дворе беснуется собака – учуяла незваных гостей. Ее прерывистый лай перекрывается матом «делегации». Милиционеры понимают, к кому их привезли, и нецензурно выражают свои мысли по этому поводу.

– Предупреждать надо! – нервничает старший участковый.

– Тю, – тянет его младший товарищ и продолжает с приметным «хэканьем»: – Пенсионэра испухался? Ему по документам уже семисят четыре ходика.

– Вот-вот! Пора на покой. В дом престарелых. – Глава района пока не понимает, в чем дело, но на всякий случай пресекает лишние разговоры. – Ну, вперед!

Референт деликатно стучит в калитку возле ворот. В ней проделана широкая щель для почты.

– Александр Михайлович Воскресенский! – Ленечка откашливается. – Мы привезли постановление!

Синицын подходит к калитке и требовательно стучит по ней кулаком.

– Александр Михайлович! Поселок расселен! – Иван Григорьевич кричит. – И вам пора на выход с вещами!

В щели для писем появляется ствол винтовки.

Референт и чиновник, как зайцы, прыгают в разные стороны.

– Мне и тут хорошо, – из-за забора говорит Михалыч.

– Ну, знаете ли! Это нападение на представителей власти при исполнении! – обрадованно восклицает Иван Григорьевич и командует людям в форме: – Берите его!

Ствол поворачивается в сторону главы района. Чиновник в два прыжка оказывается за спиной у милиционеров. Те синхронно разворачиваются, обходят Синицына и идут к своей машине.

– Я в прошлом году его сейф проверял. Новый ствол взял, американский, – спокойно, как будто о погоде, говорит старший участковый.

– Незаконное хранение оружия! – визжит им вслед чиновник.

– И три сотни патронов перед сезоном было. Бумаги в порядке, – так же буднично дополняет старший.

– Это тот, хоторый кажную зиму по десять волчков сдает? – радостно уточняет младший милиционер.

Его коллега кивает. Они садятся в «уазик».

– Мы не нанимались за главу района вписываться. Пусть сам тут расхлебывает, – вполголоса говорит младший участковый напарнику. И уже громче – чиновнику: – Щасливо оставаться, Иван Хрихорьич!

– Нарушений закона не обнаружено. Всего доброго! – Старший захлопывает дверь и резко дает по газам.

Глава района с каменным лицом смотрит, как «уазик» уезжает.

Внезапно лай стихает. Синицын сглатывает слюну и поворачивается в сторону калитки.

Она открыта. В проеме с винчестером в руке стоит Александр Михайлович Воскресенский – косматый, седой, с усами и широкой бородой, в потертом камуфляже и кирзачах. Спина прямая, взгляд острый и ясный, любому молодому соколу на зависть.

Референт застыл перед Михалычем, на вытянутых руках держа перед собой распечатанные постановления о расселении, а сам при этом отвернулся и зажмурился.

– Вон отсюда, – тихо говорит пенсионер.

Ленечке повторять дважды не надо, он уже семенит к джипу.

– Давайте поговорим, – Иван Григорьевич смотрит на единственного жителя Веселки, который напрочь срывает программу расселения и консервации неперспективного поселка. Смотрит  и звереет. –  Ты ж  тут  сдохнешь  зимой,  бирюк!  Ни отопления,  ни врачей, ни магазинов…

– Предупредительного  не будет. –  Михалыч  уже  не наводит  на гостя  винтовку, но сомнений нет – сделает это быстрее любого ковбоя из вестернов.

Черный джип несется в обратном направлении, из Веселки к районному центру. Ленечка сжался на заднем сиденье, очень внимательно смотрит в окно и, кажется, даже не дышит. Водитель тоже, от греха подальше, лишний раз в сторону начальника не глядит.

– Он у меня запоет. Он у меня завоет! – разоряется Иван Григорьевич. – Он у меня тут даже не от морозов – от тоски один загнется!

В это же время Михалыч с винчестером за спиной заходит на старое заброшенное кладбище в километре от Веселки. С ним охотничья лайка – пес Белый.

Вокруг на облезлых памятниках и покосившихся крестах черно-белые фотографии или просто имена, отчества, фамилии. Даты смерти почти на всех – «лихие девяностые»: 1991, 1992, 1993, 1994, 1995…

Старик уверенно проходит по еле видной тропинке к двум могилам. Они в отличие от остальных ухожены – покрашена оградка, земля внутри нее засыпана крошкой белого мрамора. Скамейка и маленький столик явно сколочены недавно. Перед тем как сесть, Михалыч сбрасывает  с них  листву  и хвою.  На одном  памятнике  портрет  пожилой  женщины со старомодной, пышно взбитой прической и табличка: «Агриппина Львовна Воскресенская. 1937—1993». На втором как будто фото молодого Михалыча: и нос, и глаза, и скулы те же – и табличка: «Михаил Александрович Воскресенский, 1962—2003». Ни эпитафий, ни нежных слов, ни иных надписей. Старик до сих пор не знает, как сказать в нескольких строчках о любимых жене и сыне.

Лайка подбегает к пенсионеру, кладет голову ему на колени. Михалыч гладит собаку и тихонько напевает о том, что он едет, едет за туманом, за мечтами и за запахом тайги…