Я здесь не для вашего развлечения. Это вы для моего».

Джонни Роттен

Предисловие

Уважаемые читатели!

И те, кому читают читатели. И те, кому читатели рассказывают, то, о чём они прочтут или то, о чём прочитали.

Попытаюсь вкратце объяснить вам всё происходящее ниже, чтобы не вызвать недоумения, или каких-то ложных воспоминаний, или неясных невыраженных чувств.

Они потребуют объяснений, а я не смогу вам их предоставить просто потому, что у меня на это не будет времени или возможности.

Потому что я жив, и существую, и, поэтому, ограничен всем своим существованием. Ограничен именно в тех рамках, которые, с другой стороны, дают мне возможность быть свободным в той мере, в которой я свободен.

Именно эта относительная свобода и даёт мне право на подобное высказывание, и, в конечном счёте, кокетство. И так как я, судя по всему, не рассказывал ни о чем подобном прежде, я хочу воспользоваться этой моей возможностью.

Наверное, единственное, про что я хочу сказать больше всего, так это про то, что почти всё описанное ниже является плодом моей фантазии, чем я, в принципе, горжусь.

Связаны эти мои слова с тем, что если мы вспомним то, что сказал великий, величайший Микеланджело (его высказывание повторяет Роден) о ремесле скульптора, это сразу даёт нам некую пищу для размышлений. Он говорил о нём, как о простейшем ремесле, потому что, якобы, он берёт и отсекает от куска мрамора всё лишнее.

И вот ремесло, скажем, писателя проявляется ровно наоборот.

Заключается оно в том, что некое девственно чистое пространство листа (предположим), или множества листов надо заполнить некоторым количеством знаков.

В меру осмысленных, связывающихся в слова, слова в предложения, предложения во фразы, и так далее до конца.

То есть если в первом случае – это вычитание, то во втором сложение, или даже умножение, если в первом – это анализ, то во втором – синтез, определённо так.

И вот именно это и позволяет, во-первых вполне уверенно назвать мне себя истинным и полноценным Творцом (то есть созидателем в самой полной мере), во-вторых (и это главное, конечно) даёт возможность полностью отрицать какие-либо столкновения с действительностью.

Иначе возникает уже какая-то вовсе смешная тень тени, и всё перестаёт иметь вообще какой-либо смысл.

Это довольно странно. Может быть, это и попахивает и гордыней, и какой-то неуместной самоиронией, но всё не так, не так…всё…иначе.

Я всё прочнее и прочнее встаю на позиции солипсизма, и еще раз скажу, и я это утверждаю ответственно – я и есть Творец и созидатель этого мира, мира, который существует только в моём представлении.

Вот и всё – предисловие очень краткое. Читайте дальше, история начинается. Спасибо.

Лев

Начинался день.

Дни начинаются в темноте, и заканчиваются в темноте – и это обычное дело для стандартного утра зимой.

И нет никакого пения птиц, шороха листьев или каких-то других звуков. Густая и темная молчаливая тишина встаёт за окном полновластно, уверенно, крепко.

Нет даже намёка на какой-либо другой вариант утреннего возвращения к бодрствованию. Ты вернёшься в этот мир только так – лишенный опоры и почти лишенный веса (тело находится в горизонтальном положении).

Ничего не напоминает?

В детстве Лёва очень хотел стать астрономом.

Отчасти это было связано с тем, что ему сильно нравился Звездочёт из «Приключений Буратино» – фильма, который он страстно любил.

Он часами мог вглядываться в темное небо, особенно ясное в морозные длинные зимы.

Когда ковш Большой Медведицы, вращаясь, вставал в участок неба между двумя домами – пятиэтажным, где жил Лёва, и девятиэтажным – закутанный, толстый, как бочонок, с предательски наезжающей на глаза шапкой-ушанкой – Лёва застывал.

Уставившись в небо, не дыша и не моргая, он стоял, пока сине-красно-желтые переливающиеся искры, мигающие в морозном воздухе, не заполняли все его существо.

Звезды двоились, их становилось все больше.

Слабо различимые маленькие звезды, свет которых затмевался тусклым желтым или бледно-фиолетовым химическим светом фонарей, помигивая, проявлялись на небе, как на фотографии. Их несильный свет оставлял свой слабый след на сетчатке глаз тех, кто хотел их видеть.

Никогда нельзя было запомнить, где и какое созвездие стоит, и даже – как оно называется. Как оказалось, звездное небо поворачивалось, и за ночь – и ковши, и какие-то другие созвездия – меняли свое положение до совершенной неузнаваемости. К тому же, у Лёвы не было атласа звездного неба – по малолетству он даже не знал о его существовании, а подарить его было некому.

Вообще, Лёвой никто особенно не занимался, никто не узнавал – что ему интересно. Он жил своей маленькой жизнью, где-то на обочине жизни больших людей.

Когда он вспоминал об этом, засмотревшись глубоко в черную бездну неба, в это вечное абсолютно безразличное к маленькому человечку вечное кружение, то вдруг встряхивался. И, пройдя по короткой заснеженной дорожке к парадной, открывал рукой в вязаной варежке дверь, и шел домой.

Однажды Лёве приснился удивительный сон – в этом сне он так же, как и обычно, выходил из парадной, поднимал голову вверх и, вдруг, видел вещи настолько странные, что захватывало дух и становилось даже страшно.

В небе, обыкновенно черном и безупречно ясном – такие ночи были раньше довольно частыми в городе, где Лёва родился (это сейчас все заволокло какой-то удивительно постоянной и непроницаемой серой мутью) – появились огромные и удивительные планеты и созвездия.

Самыми заметными были две огромных планеты – одна красно-желтая, полосатая, с кольцами, как у Сатурна, была яростной и грозной.

Вторая, меньшая по размерам, была багрово-красная, с разводами, какие бывают от акварельных красок, которыми Лёва рисовал в детском садике.

Они весомо и даже как-то неприятно угрожающе висели в воздухе, плотные, настоящие.

Звезды сияли самым невероятным образом и были ярко, ощутимо цветными.

Все планеты и звезды были, как будто впаяны в громадные куски чёрного, но прозрачного янтаря и застыли в небе неподвижно. Ни шороха, ни дуновения ветерка не чувствовал Лёва, стоя всё это время с задранной головой.

«Регул… Регул!» – послышались вдруг крики. Но откуда они были, и кто это кричал – он не понимал. Вдруг одна из звёзд начала сильно расти – прямо на глазах, там, близко от Луны. Было непонятно, взорвалась она, или приближается, но что–то это, определенно, значило. Это было так страшно, что даже во сне Лёва повернулся спиной, чтобы побежать домой.

Сон всё длился, длился и длился. Так всегда бывает во сне – в самые страшные моменты ты вообще ничего не можешь сделать. Только застываешь в нелепом, но совершенно полном оцепенении. Ни шага, ни спасительного движения – ничего этого предпринять нельзя.

Тогда ты и ощущаешь самую настоящую беспомощность…

И, вдруг, сон закончился. Лев проснулся в своей кроватке, встряхнулся, и совершенно забыл всё, что он видел.

Время неуловимо сдвинулось – и вот Лёва иногда продолжал видеть этот же сон – но его кроватка уже не была детской кроваткой – это была уже довольно большая кровать, а сам Лева был уже довольно взрослым человеком.

Вот и сейчас, в очередной раз после этого сна Лёва вскочил, даже, можно сказать, подпрыгнул с постели – он в очередной раз ничего не запомнил, но всё в нем кипело. Он побежал в душ, скоренько позавтракал, прихорошился, тряхнул шевелюрой – и побежал на работу.

В цирк.