Глава

На пепле только что отшумевшей ссоры уже распускался удивительный цветок веселья. Его нежные, но упрямые бутоны раскрывались на прекрасных лицах моей возлюбленной и моих друзей, озаряя их улыбками. Я же сидел поодаль, в тихом смущении, словно случайно забредший на праздник чужак, которому не дано понять языка этого сияющего круга.

Меня всегда поражала та безоглядная, почти стихийная сила, с какой люди отдаются потоку жизни. Эта сила порой навещала и меня — но лишь как редкий, застенчивый гость, с которым приятно скоротать вечер; большую же часть своего существования я взирал на всё происходящее словно откуда-то «из-под» — из сумеречной глубины, куда не достигают прямые лучи общего солнца.

Я вновь посмотрел на свою любимую: на пышную симфонию её наряда, на светлую дугу губ, на то, как естественно, подобно мелодии, вплетается она в хоровод голосов. Я не мог разгадать собственного сердца. Но одно чувство проступало с мучительной ясностью — я был лишним. Даже сама ткань моей одежды, её упрямая чернота, её грубое, лишённое блеска плетение, казалась клеймом, подчёркивающим мою глухую, метафизическую несовместимость с этим вечером, с этой лёгкостью, с этой жизнью.

Воздух в доме сделался тесным и жарким, словно мы выдышали весь кислород, и я вышел в сад. Вечерело. Солнце растекалось по листве тягучим, прозрачным мёдом, а тёплый весенний воздух медленно, будто в полусне, бродил меж кустов, ещё полных нерастраченных ароматов. Эти запахи земли и распускающейся зелени пытались утишить моё смятённое сознание, говорили с ним на древнем, до-словесном языке.

Я опустился на самую дальнюю скамью, почти укрытую от дома, прямо напротив огромного цветущего дерева, и позволил мыслям течь сквозь меня. Несколько минут назад в наших разговорах пронеслась тень — слухи о близкой войне. Она, словно клинок, вновь рассекла наш круг надвое. Меня назвали закоренелым идеалистом; я, раненный в самое уязвимое, бросил что-то грубое о кровожадности присутствующих. Потом нас попросили оставить эту тему, и все сделали вид, что ничего не случилось. Наш смех стал ещё звонче, но за ним уже зияла трещина.

Я смотрел на свои кулаки, безвольно лежащие на коленях. Мысли о моём бедном происхождении, о том, что я — неровня моим богатым, блестящим друзьям, о том, что и сад этот, в сущности, чужой, — всё это вновь наполнило голову старой, хорошо знакомой болью. Я чувствовал себя самозванцем, которого вот-вот разоблачат.

На тёмное сукно штанины упал белый лепесток. Я поднял взгляд.

Надо мной стоял древний исполин. Его необъятная крона, вся в пене цветов, едва заметно колебалась, словно дерево дышало — глубоко, умиротворённо. Тысячи лепестков мерцали в крови умирающего солнца. Подул ветер, и ветви пустились в танец — безмолвный, строгий, полный смысла. Я, заворожённый, принялся жадно ловить взглядом их движение, пытаясь объять разом всю эту живую, струящуюся красоту. Но ветвей было так много, что воля зрения терялась в их множестве, и взгляд сам собою сосредоточился на одной-единственной пышной ветви, которая фрактально блистала среди прочих, словно нота в сложной симфонии.

Темнело. Но я видел теперь каждый лепесток с пугающей отчётливостью, и с каждой секундой всё яснее, всё ближе проступали сердцевины — маленькие золотые солнца, сияющие посреди совершенной белизны.

На один кратчайший миг я изумился этой нечеловеческой, пронзительной ясности зрения — но тут же изумление растворилось, сменившись покоем, и я увидел всё дерево разом в его единовременном движении, всего его необъятного естества. Бесконечное множество токов и трепетов замерло в одном-единственном миге, и в этой секундной вечности я перестал быть собою: я стал этим деревом.

Моя возлюбленная прошла мимо по одной из тропинок — под руку с другим, — но это не тронуло меня. Они не заметили меня, да и я уже не принадлежал ни им, ни тропинке, ни скамье, ни даже самому себе. Я смотрел в дерево всё глубже и глубже, ощущая бездонный покой — отсутствие всего при полном присутствии Всего.

Когда-то давно, в юности, я увлекался модными индийскими практиками, повторял мантры, пытаясь достичь хотя бы отблеска чего-то подобного. Теперь же я сам становился уходящим, истаивающим шелестом изначального звука «ОМ». Я не слушал его — я был им.

Я испуганно вздрогнул и осмотрелся. Чувство внезапно покинуло меня. Оно было секундой, мгновением — но вместе с тем и бесконечностью. Я принялся вновь всматриваться в дерево, напрягая зрение до рези, но уже ничего не ощущал. Теперь оно было просто деревом — пусть великим, пусть прекрасным, но немым и замкнутым в себе. Беспокойство нарастало во мне, подступало к горлу, и я уже готов был провалиться в глухое уныние. Я закрыл глаза и сидел так некоторое время, слушая собственную тьму. Затем открыл их, услышав лёгкий шелест позади.

Рядом со мною появился старик. Он выплыл откуда-то из-за спины, бесшумно, словно проступил из самого воздуха, и я — ещё полный послевкусия уходящей ноты вечной тишины — совсем не удивился его присутствию. Я посмотрел на старика. Лицо его было странным, будто смазанным, лишённым чётких черт, как незаконченный набросок, что глядит на тебя из глубины сна. Он выглядел бедно, почти убого, но в его облике проступало нечто одическое и исполинское: то самое спокойствие, та безмятежность, что я ощущал мгновением ранее, теперь, казалось, исходили от него — пусть тише, приглушённее, как свет далёкой лампы.

— Красивое дерево, правда? — произнёс он негромко, и голос его был под стать облику — мягкий, лишённый резких граней. — Весной оно особенно изящно, словно создано лишь для этой единственной поры.