Предисловие.

Фантасмагория антисюжетного путешествия сознания и неприкрытая насмешка в сторону того, что не Я и безумная любовь к тому, что не я.

Как и все непонятные произведения уровня «чёрт ногу сломит», эта книга может трактоваться как угодно — от полной чепухи до величайшей книги после Библии (тут заменить в зависимости от вашего вероисповедания и вкуса), и это будет полнейшей правдой. Я старался сделать её многослойной и сюрреалистичной, сделал я это в меру своего таланта. А судить уже вам.

Если вам что-то кажется странным или лишним, знайте: книга сделана намеренно такой, какая она есть, — от первой до последней буквы. От первого описания до последнего, которые, в свою очередь, либо пытаются показать поток сознания, либо являются вольными экспериментами автора. Иначе говоря, поскольку вы находитесь в поле моего сознания — не правы вы.

Это всё за исключением, конечно, опечаток и ошибок в форматировании — это уже связано с астральными атаками конкурентов и других недоброжелателей.

И вообще все огрехи книги, которые вы не можете объяснить рационально, стоит списать на вышеупомянутый факт.

Книга представлена в полной мере такой, как она была запланирована, за исключением двух глав.

Одна была сокращена, поскольку за фразой «И немедленно выпил» следовало полторы страницы чистейшего мата, который по независящей от меня причинам пришлось удалить. Вторая же глава исчезла целиком по куда более Полишенелевской, но также независимой от меня причине: в ней содержались некоторые магические практики, и едва я их записал, как за мной начали охоту какие-то странные люди. Сначала поступали намёки, потом — прямые угрозы, а однажды я вернулся домой и обнаружил, что все записи той главы стёрты.

При прочтении всё это прошу держать у себя в голове.

В общем, сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок.

Метафо́ра первая. Об одном человеке. Писателе.

Что такое пустота?

Что это такое -пустота?

И увидеть нельзя, и нельзя потрогать...

Вначале был я.

А может, было слово.

А может, словом был я.

Впрочем, если слово и было, то я всё ещё есть.

Затем были: Белый листок, бледный, словно восковой, директор. Премиально-тёмное дерево стола и чёрный кофе.

Впрочем, и это всё ещё есть.

Ещё были белая зарплата и, возможно, где-то чёрная бухгалтерия. Но они были — а я до сих пор есть, а значит…

На белизне листа чертеет заявление об увольнении. По собственной инициативе, разумеется. Надо мной на нитках висит потолок — нет, упасть для него непозволительная роскошь: вместе с ним упадут и акции. Он просто давит. Пальцы директора постукивают по ярко-красному айфону. По какому именно — не важно: достаточно понимать, что у таких людей он всегда самой новой модели. Белые струи пара. Директор пьёт кофе неспешно. Теперь и мне хочется. Директор окидывает меня взглядом, слегка приподнимая брови: он удивлён. Я отличный работник. Один из лучших. Моя белая, идеально выглаженная рубашка и чёрные брюки — тому свидетели. Я смотрю на него: он отличный директор. Один из лучших, уходить от такого - великий грех. Его дорогая белая рубашка и изящные чёрные брюки — неопровержимые доказательства. Я молчу, отводя взгляд куда-то за спину директора — в широкое, залитое светом окно. В нём я вижу зимнее солнце, подмигивающее мне лучами сквозь облака. Оно стучит в стекло бликами, словно школьный друг, зовущий скорее выйти. Директор, прерывая молчание, спрашивает, почему я увольняюсь, и я вздрагиваю. Напрягаюсь и отвечаю — мол, то-то и то-то. Разумеется, я лгу. Истинная причина не может быть озвучена вот так, между кофе и графитовым ноутбуком. Она глупее, чем всё, что я сейчас сказал. Директор обещает, что подумает. Но, очевидно, у него нет выбора; наверное, так отвечать — просто привычка в общении с работниками. Между нами снуют двое декораторов реальности: один уносит пустую белую чашку, другой, соблюдая баланс цветов, несёт кипу бумаг. Дело окончено. Я ухожу, получив подпись, мысленно радуясь, что всё наконец кончилось.

Иду по коридору. Начался перерыв. Кулер бурлит, как аэратор, и вокруг него — аквариум моих бывших коллег: они плавают туда-сюда, попивая кофе. Чуть позже они приправят разговоры курением

Заканчиваю с делами и выхожу из здания.День для работы, вечер для отдыха, ночь для сна — всё это остаётся здесь.

Стою, осматриваюсь, как будто впервые. Развязываю петлю смольного галстука и бросаю его в урну у входа.

Всё, что было очевидностью, — тает.

Дорогие машины. Большие здания и большие люди. Осознаю, что до сих пор стою в проходе, только когда замечаю, что преграждаю путь робкому курьеру. Честно говоря, если бы я не был там, наверху, то точно решил бы, что у нас полстраны собирает заказы, а полстраны доставляет.

В голове тускнеют мысли. Сдаётся мне, что единственное, что я сейчас могу делать хоть с каким-то пониманием, — это есть, пить, жевать «орбит». Этим я и занимаюсь, закинув сразу две жвачки. Как в рекламе. Подлость в том, что на этом она и кончается, не объясняя, что делать после.

Всё до этого момента — разумелось, точно и чётко.

И когда очевидность растаяла — мне стало страшно, я понял, что просто стою один посреди улицы. Без работы, без друзей, без будущего.

Передо мной раскинулась пустынная улица, пустынная, как арена, на которую только что вытолкнули христианского мученика, томившегося в темнице. И я смотрел на неё его глазами. И тут меня осенило! Над этой ареной — со стеклянными трибунами бизнес-центров, уходящими ввысь, — плыли неописуемо прекрасные облака, тонкой каймой обрамлявшие лазурь неба.

Вот зачем мне подмигивало солнце.

Меня переполнили эмоции: я впервые за три года по-настоящему посмотрел на небеса. О, небесный Иерусалим, с которым не сравнится и до которого не дотянется ни одна вавилонская башня этих офисных гигантов. Вот оно — прекрасное приглашение на казнь. Вот оно — великое небо перед раем.

Отбросив малодушие я поспешил прочь, решив на прощание зайти в кофейню. Я ходил в неё три с половиной года, и исчезнуть просто так было бы некрасиво.

У входа в кофейню в своем одиноком дежурстве стояла гадалка. Когда я подходил, она посмотрела на меня оценивающим, почти бухгалтерским взглядом. Когда мы поравнялись она произнесла.

— Вижу ждёт тебя дорога дальняя.

Эти слова звучали как английское how are you — формально и вместо привет. Однако я остановился.

— Мил человек, погадать? — спросила она без нажима. — Недорого и без лишней мистики.

Я хотел отказаться, но она уже кивнула, как будто согласие от меня не требовалось.

— Ладно, давай быстро, — продолжила она. — Скажи сразу: жизнь менять собираетешься или пока просто присматриваешься?

Я не ответил.

— Понятно, — сказала она. — Тогда начнём с общего.

Она вытянула карты аккуратно и деловито, словно схему.

— С точки зрения ожиданий у тебя начинается перерождение. Во что именно и как — пока не ясно, данные размыты. Но процесс, выраженный в современном «change your mind» уже запущен.

Она чуть сдвинула карты.

— Со второй точки зрения — Психологический блок. Кризис. Не среднего возраста — рано. Что-то из разряда самоопределения, хотя ярлык тут вторичен.

Ещё движение руки.

— Религиозная версия говорит о непринятии вами собственных божественных начал при полной инкорпорированости в христианскую традицию. Эзотерическая — о кармическои долге, как раз таки из-за неприятия этих божественных начал и как следствие неправильных поступков.

Она подняла на меня глаза и сделала пометку голосом:

— Есть, правда, ещё одна трактовка. Самая точная.

— Какая?

— Ты зажрался.

Я опешил и промолчал.

— Так что? Угадала я или нет? — Ладно выкладывай проблему, а я может помогу.

И тут меня прорвало словно бы она дала разрешение всей моей псижике.

— Я хочу стать писателем. Точнее, я уже им являюсь. Пару выпущенных вещей у меня уже есть, но, по моему ощущению, они скорее выкристаллизовались в рабочее поле для записного и воображаемого меня. В крайнем случае — как комикс для не читающих комиксы. Замах на прозу, удар на фанфик. Отсюда и вытекает — увольнение. Возможно, это глупо, Но я надеюсь, что всеобщий фатум будет работать в унисон с моим личным слабоумием.

— Ну, все верно! Как я и сказала — зажрался. По лицу видно.

Я задумался. Если отбросить три с половиной года, обменянных на деньги, становится ясно: мне легко давалось бремя аристократичного ничегонеделания. Я жил как все — друзья, прогулки, алкоголь, общие увлечения, — за исключением машин и пацанской романтики, которые вызывали у меня странный внутренний дискомфорт. Так что она права. Но и конечно же, нет.

— Ничего. И для вашего брата у меня есть средство. Я могу тебе продать одну книгу! Не поверишь — последний экземпляр.

Она убрала карты и достала из маленькой сумки тонкую брошюру. На мягкой обложке красовался вопрос: «Как стать известным писателем?» судя по тому, что ранее я подобной книги не видел, а об авторе попросту не слышал — на этот отчаянный вопрос, сам автор ответить не смог.

Гадалка всунула брошюру мне в руки, сказав, что без нее я не решу свои проблемы. Озвученная цена была в пределах чашки американо и я, потупившись всё же приобрел эту книгу. Видимо, как и у любой гадалки ее главный талант все же был не в пророчествах.

— В общем, начни с этой книги, а дальше мы посмотрим.

Гадалка окончила свое дежурство и махнула куда-то за угол, так и не дав пояснений кто это «мы» и как это эти «мы» посмотрят.

Я остался под сильным впечатлением и стоял казалось вечность. Но после я все же решился сойти с места и зайти в кофейню.

Я сел с кофе в одной руке и брошюрой в другой за один из пустующих столиков и расслабился. «Чёрно-белый корпоративный мир», — я презрительно фыркнул, но глоток сделал: оплачено ведь. И тут почувствовал наступившее что-то, отдалённо похожее на осознание.

Оно напугало меня, и я даже конспирологически оглянулся, затем уставился на кофе, будто по ту сторону гладкой поверхности можно было разглядеть смутные лица ловцов человеческих душ. Тех, кто на этом празднике жизни дорогими щипцами вот-вот вытянул бы моё платёжеспособное филе и аккуратно выложил его себе на блюдо.

Я не знаю, проносится ли у настоящих рыб жизнь перед глазами, когда их вытаскивают из воды на крючке, но у меня — пронеслась при одной мысли. Я был такой рыбой. Человеком-рыбой. Тем человеком, который постоянно покупает кофе, постоянно его пьёт и общается с теми, кто делает ровно то же самое. Мы все говорили, что пьём его просто потому, что он бодрит. Просто потому, что вкусный...

Я был рыбой. Я сделал глоток. Но крючок сорван. А значит, быть рыбой больше не обязан. Могу плыть дальше, могу выйти на сушу. А ловцы душ пусть остаются здесь, — в поисках Nemo.

Меня осенило! Я с превосходством окинул взглядом кофейню, внезапно осознав свою миссию. Здесь и сейчас мне, словно творцу, предстояло понять, достойно ли его творение выхода на новый уровень, или нет. Проще говоря, нужно было решить: тварь я плавающая или право имею выйти на сушу? Словом! Как точно! Именно словом всё и было показано. Та нервная тавтологичность мыслей в офисе была явным индикатором судорожного конца моей жизни как рыбы, а значит — всё уже определено.

И теперь мне, как средневековому метафизику, приходилось решать силой мысли вопрос о том, что там после смерти. Это оказалось неожиданно трудно: как можно думать о том, что после смерти, если я толком не знаю, что происходит во время жизни? Я сгустил взгляд над кофе, и белки моих глаз, словно сливки, задрожали в отражении его глади. Нет — не сливки. Они затрепетали, как два лебедя. Точно, два лебедя. Обрадовавшись этому сравнению, я расслабился, растёкся по дивану и улыбнулся. Но затем снова принял серьёзный вид: опять сгустил взгляд над кофе, застучал пальцами по столу и посмотрел на книгу. На первой странице вместо введения было написано. Я открыл неказистую брошюру, торжественно вздохнул, разгибая спину. На первой стрпнице красовался эпиграф:

«Если слов куча, то она она навозная. Буду краток»

Чехов А.П.

Я перелистнул, затеи еще раз и еще. Книга представляла из себя нечто невразумительное и отрывистое. Однако мне показалось занимательным следующий отрывок:

«Чтобы быть писателем — надо всего лишь отбросить мысль о том, что до всего надо доходить своей головой, а потому не рассчитываться.

Во-первых, не факт, что таки дойдешь до всего сам, ведь идти придётся долго и упорно, а во-вторых, не попадешь на те же самые грабли, что и другие.

Многие писатели часто только и занимаются тем, что перегоняют алхимическим кубом прочитанные мысли какого-нибудь старого мудреца, о котором уже все забыли, из древнего пыльного научного тома и оформляют их в форме сюжета с шутками-прибаутками, драмами и так далее, имитируя наличие таланта. Правда такой путь сопряжён со страхом…»

Я понимал о каком страхе говорил автор. Часто я боялся писать. Ведь, не дай бог, я придумаю и выскажу какую-нибудь оригинальную мысль, а позже окажется, что эта мысль уже была высказана другим писателем-современником, и все будут думать, что я её украл или, что ещё хуже подражаю.

Полистав эту брошюру я вышел из кофейни ведомый одной лишь мыслью, вычитанной из нее.

«Хорошая книга основана на жизни, а жизнь состоит из случаев. Значит, чтобы быть писателем, нужно ходить и в эти случаи попадать. А как в них попадать — и как, собственно, ходить, — если целый день занят работой?»

Да! Ходить и попадать!

Первой намеченной целью был Платон. Нет, не тот. Этот был жив. Платон называл себя режиссёром, но когда спрашивали, какие фильмы он снял, отвечал: «никакие, и это не важно». Он и без того обладал, так сказать, нужным онтологическим статусом. Неясно, повлиял ли на него этот статус или его натура изначально была такой, но в итоге Платон стал гомеопатом.

Он мне был нужен для пояснения строчки о странном понятии, будто не относившимся к основной теме книги.

Я открыл брошюру на заложенной странице.

«… сюжет можно отдать на откуп нейросетям. Сейчас модно писать: «сделано совместно с нейросетью», надо успеть до того, как будет модно: «сделано без нейросетей».

Нет, это не то. Перелистываю. Да где же оно? Вот оно, точно.

«…В таком случае можно превратить саму свою жизнь в книгу, но в там случае человек уже перестает быть автором в прямом смысле..»

И далее

«Метафора — это когда жизнь даёт реальности фору, позволяя ей сказать больше, чем она собиралась. Когда уже не слова изображают смысл, а люди.