Метафо́ра первая. Об одном человеке. Писателе.

Что такое пустота?

Что это такое -пустота?

И увидеть нельзя, и нельзя потрогать…

Иду по коридору. Начался перерыв. Кулер бурлит, как аэратор, и вокруг него – аквариум моих бывших коллег: они плавают туда-сюда, попивая кофе. Чуть позже они приправят разговоры курением.Белый листок. Бледный директор. Премиально-тёмное дерево стола, ноутбук цвета графита. Чёрный кофе. И я. На белизне листа чернеет заявление об увольнении. По собственной инициативе, разумеется. И, разумеется, это не формальность. Надо мной на нитках висит потолок – нет, упасть для него непозволительная роскошь: вместе с ним упадут и акции. Он просто давит. Пальцы директора постукивают по ярко-красному айфону. По какому именно – не важно: достаточно понимать, что у таких людей он всегда самой новой модели. Белые струи пара. Директор пьёт кофе неспешно. Теперь и мне хочется. Директор окидывает меня взглядом, слегка приподнимая брови: он удивлён. Я отличный работник. Один из лучших. Моя белая, идеально выглаженная рубашка и чёрные брюки – тому свидетели. Я смотрю на него: он отличный директор. Один из лучших, уходить от такого – великий грех. Его дорогая белая рубашка и изящные чёрные брюки – неопровержимые доказательства. Я молчу, отводя взгляд куда-то за спину директора – в широкое, залитое светом окно. В нём я вижу зимнее солнце, подмигивающее мне лучами сквозь облака. Оно стучит в стекло бликами, словно школьный друг, зовущий скорее выйти. Директор, прерывая молчание, спрашивает, почему я увольняюсь, и я вздрагиваю. Напрягаюсь и отвечаю – мол, то-то и то-то. Разумеется, я лгу. Истинная причина не может быть озвучена вот так, между кофе и графитовым ноутбуком. Она глупее, чем всё, что я сейчас сказал. Директор обещает, что подумает. Но, очевидно, у него нет выбора; наверное, так отвечать – просто привычка в общении с работниками. Между нами снуют двое декораторов реальности: один уносит пустую белую чашку, другой, соблюдая баланс цветов, несёт кипу бумаг. Дело окончено. Я ухожу, получив подпись, мысленно радуясь, что всё наконец кончилось.

Заканчиваю с делами и выхожу из здания.День для работы, вечер для отдыха, ночь для сна – всё это остаётся здесь.

Стою, осматриваюсь, как будто впервые. Развязываю петлю смольного галстука и бросаю его в урну у входа.

Всё, что было очевидностью, – тает.

Дорогие машины. Большие здания и большие люди. Осознаю, что до сих пор стою в проходе, только когда замечаю, что преграждаю путь робкому курьеру. Честно говоря, если бы я не был там, наверху, то точно решил бы, что у нас полстраны собирает заказы, а полстраны доставляет.

В голове тускнеют мысли. Сдаётся мне, что единственное, что я сейчас могу делать хоть с каким-то пониманием, – это есть, пить, жевать «орбит». Этим я и занимаюсь, закинув сразу две жвачки. Как в рекламе. Подлость в том, что на этом она и кончается, не объясняя, что делать после.

Всё до этого момента – разумелось, точно и чётко.

И когда очевидность растаяла – мне стало страшно, я понял, что просто стою один посреди улицы. Без работы, без друзей, без будущего.

Передо мной раскинулась пустынная улица, пустынная, как арена, на которую только что вытолкнули христианского мученика, томившегося в темнице. И я смотрел на неё его глазами. И тут меня осенило! Над этой ареной – со стеклянными трибунами бизнес-центров, уходящими ввысь, – плыли неописуемо прекрасные облака, тонкой каймой обрамлявшие лазурь неба.

Вот зачем мне подмигивало солнце.

Меня переполнили эмоции: я впервые за три года по-настоящему посмотрел на небеса. О, небесный Иерусалим, с которым не сравнится и до которого не дотянется ни одна вавилонская башня этих офисных гигантов. Вот оно – прекрасное приглашение на казнь. Вот оно – великое небо перед раем.

Отбросив малодушие я поспешил прочь, решив на прощание зайти в кофейню. Я ходил в неё три с половиной года, и исчезнуть просто так было бы некрасиво.

У входа в своем одиноком дежурстве стояла гадалка. Когда я подходил, она посмотрела на меня оценивающим, почти бухгалтерским взглядом. Когда мы поравнялись она произнесла.

– Вижу ждёт тебя дорога дальняя.

Эти слова звучали как английское how are you – формально и вместо привет. Однако я остановился.

– Молодой человек, погадать? – спросила она без нажима. – Недорого и без лишней мистики.

Я хотел отказаться, но она уже кивнула, как будто согласие было формальностью.

– Ладно, давайте быстро, – продолжила она. – Скажите сразу: жизнь менять собираетесь или пока просто присматриваетесь?

Я не ответил.

– Понятно, – сказала она. – Тогда начнём с общего.

Она вытянула карты аккуратно, деловито, словно схему.

– С точки зрения ожиданий у вас начинается перерождение. Во что именно и как – пока не ясно, данные размыты. Но процесс, выраженный в современном « change your mind» уже запущен.

Она чуть сдвинула карты.

– Со второй точки зрения – Психологический блок. Кризис. Не среднего возраста – рано. Что-то из разряда самоопределения, хотя ярлык тут вторичен.

Ещё движение руки.

– Религиозная версия говорит о непринятии вами собственных божественных начал при полной инкорпорированости в христианскую традицию. Эзотерическая – о кармическои долге, как раз таки из-за неприятия этих божественных начал и как следствие неправильных поступков.

Она подняла на меня глаза и сделала пометку голосом:

– Есть, правда, ещё одна трактовка. Самая точная.

– Какая?

– Вы зажрались.

Я промолчал.

– Так что? Угадала я или нет? – Ладно выкладывайте, а я может помогу.

И тут меня прорвало словно бы она дала разрешение всей моей псижике.

– Я хочу стать писателем. Точнее, я уже им являюсь. Пару выпущенных вещей у меня уже есть, но, по моему ощущению, они скорее выкристаллизовались в рабочее поле для записного и воображаемого меня. В крайнем случае – как комикс для не читающих комиксы. Замах на прозу, удар на фанфик. Отсюда и вытекает – увольнение. Возможно, это глупо, Но я надеюсь, что всеобщий фатум будет работать в унисон с моим личным слабоумием.

– Ну, все верно! Как я и сказала – зажрался. По лицу видно.

Я задумался. Если отбросить три с половиной года, обменянных на деньги, становится ясно: мне легко давалось бремя аристократичное ничегонеделания. Я жил как все – друзья, прогулки, алкоголь, общие увлечения, – за исключением машин и пацанской романтики, которые вызывали у меня странный внутренний дискомфорт. Так что она права.

– Ничего. И для вашего брата у меня есть средство. Я могу тебе продать одну книгу! Не поверишь – последний экземпляр.

Она убрала карты и достала из маленькой сумки тонкую брошюру. На мягкой обложке красовался вопрос: «Как стать известным писателем?» судя по тому, что ранее я подобной книги не видел, а об авторе попросту не слышал – на этот отчаянный вопрос, сам автор ответить не смог.

Гадалка всунула брошюру мне в руки, сказав, что без нее я не решу свои проблемы. Озвученная цена была в пределах чашки американо и я, потупившись всё же приобрел эту книгу. Видимо, как и у любой гадалки ее главный талант все же был не в пророчествах.

– В общем, начни с этой книги, а дальше мы посмотрим.

Гадалка окончила свое дежурство и махнула куда-то за угол, так и не дав пояснений кто это «мы» и как это эти «мы» посмотрят.

Я остался под сильным впечатлением и стоял казалось вечность. Но после я все же решился сойти с места и зайти в кофейню.

Оно напугало меня, и я даже конспирологически оглянулся, затем уставился на кофе, будто по ту сторону гладкой поверхности можно было разглядеть смутные лица ловцов человеческих душ. Тех, кто на этом празднике жизни дорогими щипцами вот-вот вытянул бы моё платёжеспособное филе и аккуратно выложил его себе на блюдо.Я сел с кофе в одной руке и брошюрой в другой за один из пустующих столиков и расслабился. И тут почувствовал наступившее что-то, отдалённо похожее на осознание.

Я не знаю, проносится ли у настоящих рыб жизнь перед глазами, когда их вытаскивают из воды на крючке, но у меня – пронеслась при одной мысли.

Но крючок сорван. А значит, быть рыбой больше не обязан. Могу плыть дальше, могу выйти на сушу. А ловцы душ пусть остаются здесь, – в поисках Nemo.Я и был такой рыбой. Тем человеком, который постоянно покупает кофе, постоянно его пьёт и общается с теми, кто делает ровно то же самое. Мы все говорили, что пьём его просто потому, что он бодрит. Просто потому, что вкусный.

«Чёрно-белый корпоративный мир», – я презрительно фыркнул, но глоток сделал: оплачено ведь.

Обрадовавшись этому сравнению, я расслабился, растёкся по дивану и улыбнулся. Но затем снова принял серьёзный вид: опять сгустил взгляд над кофе, застучал пальцами по столу и посмотрел на книгу. На первой странице вместо введения было написано.Я открыл брошюру, торжественно вздохнул, разгибая спину. И тут меня осенило. Я с превосходством окинул взглядом кофейню, внезапно осознав свою миссию. Здесь и сейчас мне, словно творцу, предстояло понять, достойно ли его творение выхода на новый уровень, или нет. Проще говоря, нужно было решить: тварь я плавающая или право имею выйти на сушу? Словом. Как точно. Именно словом всё и было показано. Та нервная тавтологичность мыслей в офисе была явным индикатором судорожного конца моей жизни как рыбы, а значит – всё уже определено. И теперь мне, как средневековому метафизику, приходилось решать силой мысли вопрос о том, что там после смерти. Это оказалось неожиданно трудно: как можно думать о том, что после смерти, если я толком не знаю, что происходит во время жизни? Я сгустил взгляд над кофе, и белки моих глаз, словно сливки, задрожали в отражении его глади. Нет – не сливки. Они затрепетали, как два лебедя. Точно, два лебедя.

«Если слов куча, то она она навозная. Буду краток» Чехов А.П.

Я перелистнул. Книга представляла из себя нечто невразумительное и отрывистое. Однако мне показалось занимательным следующий отрывок:

«Чтобы быть писателем – надо всего лишь отбросить мысль о том, что до всего надо доходить своей головой, а потому не рассчитываться.

Во-первых, не факт, что таки дойдешь до всего сам, ведь идти придётся долго и упорно, а во-вторых, не попадешь на те же самые грабли, что и другие.

Многие писатели часто только и занимаются тем, что перегоняют алхимическим кубом прочитанные мысли какого-нибудь старого мудреца, о котором уже все забыли, из древнего пыльного научного тома и оформляют их в форме сюжета с шутками-прибаутками, драмами и так далее, имитируя наличие таланта. Правда такой путь сопряжён со страхом…»

Я понимал о каком страхе говорил автор. Часто я боялся писать. Ведь, не дай бог, я придумаю и выскажу какую-нибудь оригинальную мысль, а позже окажется, что эта мысль уже была высказана другим писателем-современником, и все будут думать, что я её украл или, что ещё хуже подражаю.

Полистав эту брошюру я вышел из кофейни ведомый одной лишь мыслью, вычитанной из нее.

«Хорошая книга основана на жизни, а жизнь состоит из случаев. Значит, чтобы быть писателем, нужно ходить и в эти случаи попадать. А как в них попадать – и как, собственно, ходить, – если целый день занят работой?»

Первой намеченной целью был Платон. Нет, не тот. Этот был жив. Платон называл себя режиссёром, но когда спрашивали, какие фильмы он снял, отвечал: «никакие, и это не важно». Он и без того обладал, так сказать, нужным онтологическим статусом. Неясно, повлиял ли на него этот статус или его натура изначально была такой, но в итоге Платон стал гомеопатом.

Он мне был нужен для пояснения строчки о странном понятии, будто не относившимся к основной теме книги.

Я открыл брошюру на заложенной странице.

«… сюжет можно отдать на откуп нейросетям. Сейчас модно писать: «сделано совместно с нейросетью», надо успеть до того, как будет модно: «сделано без нейросетей».

Нет, это не то. Перелистываю. Да где же оно? Вот оно, точно.

«…В таком случае можно превратить саму свою жизнь в книгу, но в там случае человек уже перестает быть автором в прямом смысле..»

И далее

«Метафо‌ра – это когда жизнь даёт реальности фору, позволяя ей сказать больше, чем она собиралась. Когда уже не слова изображают смысл, а люди.

Если обычная метафора переносит свойства одного предмета на другой, то метафо́‌ра переносит человека в чужую роль, не спрашивая согласия. Делает из тебя пример, иллюстрацию, наглядное пособие.»

И самое загадочное:

«Метафо́ра это когда не жизнь может иметь тебя а ты иметь жизнь»

Ветер перелистнул страницы и перед глазами снова мелькнуло больно отражавшееся в сердце предложение.

«Жизнь состоит из случаев…»

Значит надо ходить и заходить в эти случаи! А чем был занят я?

Нет, гадалка тут не была права! Я не зажрался, но я был сыт по горло! И эта книжонка, точное этому доказательство.

Резюме моих действий сложилось быстро: я тратил все усилия ради работы. Она была моей молодостью, средством существования и целью. Разве можно служить двум господам?

Ещё немного – и всё это отложилось бы в голове яйцами личинок-трупоедов. Наверное, именно это и вынудило меня вырвать из себя то, что прежде называлось здравым смыслом.

И вновь мне стало радостно! Как мудр создатель, смешавший мои языки с языками работников этой Вавилонской башни, чтобы я, наконец, всё понял. Но тут же загрустил: эти языки смешаны прежде всего во мне самом. И так основательно, что я понимал себя по графику «пять через два»: пять дней ясно сознавая, что идти хоть куда-то я не хочу, и два дня ничего не понимая вовсе.

Я обернулся и в последний раз посмотрел на башню – и понял, что она уже не башня, а огромная пирамида. Я последний раз смотрю на неё так, как когда-то еврейский народ смотрел на свои судьбы: вернувшись из жарких мест видений в холодную действительность Родины, я побрёл дальше.

Стою на остановке, всё вокруг леденеет . Вспоминаю, как так получилось, что у меня нет машины и я не умею водить. Причины каждый раз кажутся разными, но одинаково убедительными.

Продолжаю размышлять и ждать. Каждый раз такое ощущение, что стоишь тут уже вечность, а впереди – не менее тягучая и зияющая пустота вечности. И я – посередине. Навсегда. Мне кажется, что однажды, когда это действительно затянется на вечность, и я вдруг, опомнившись, попытаюсь пошевелиться, я пойму, что я уже очень давно и окончательно вмёрз и действительно умер, и это – мой персональный ад.

Я выдохнул. Наконец появился автобус. Он прорезал застывший ледяной воздух, как ледокол. И встретил меня волной тёплого воздуха, обдавшего лицо и резко контрастирующего с морозным собратом на улице.

Выдернутый здравый смысл! Да, выдернутый, как кабель из проектора, на котором крутились эти гнусные презентации. Да, наверное, именно такой дешёвый и наивный нонконформистский посыл, выраженный в попсовом «Бойцовском клубе» и менее попсовом «Револьвере», стал моим двигателем.

Я задумался. Сам посыл, возможно, и не был так уж дешев – по сути это был экзистенциальный крик крысы, вынужденной пробиваться сквозь мясо разгорающегося пожара. При этом ей пытались внушить, что она спаслась уже потому, что *вознамерилась* выбраться, издав крик творчества и получив катарсис. А надвигающаяся жара – всего лишь курорт, а для особенно сознательной крысы – глобальное потепление.

Будочно‑рекламный синтез банка с панком.

Надо мной нависло ощущение: в ближайшие недели со мной случится что-то страшное. Я открыл телефон и включил тикток.

Очнулся я, когда понял, что проехал нужную остановку.

Вышел на незнакомую улицу. Оглядел чужие дома и пошёл по тротуару.

Среди этого бесконечного разнообразия однотипной архитектуры у меня есть реальный шанс заново открыть, что значит заблудиться. Как так получилось, не знаю – вроде всего пару тиктоков посмотрел, и понеслось. Неприятное ощущение. Пишу Платону, что опоздаю.

Осматриваюсь. Кругом высотки, словно соты, растущие ввысь. Кажется, я уже был здесь. Впрочем, многие улицы города сливаются не только между собой, но и с улицами других городов.

Пока я об этом думаю, ко мне подходят свидетели Иеговы. Вежливо отказываю. У меня уже есть устойчивые убеждения по поводу бога. (Но я не уверен. Об этом я им не говорю) Спрашивают, верующий ли я. Говорю, что, смотря как посмотреть и кто смотреть собственно будет. После непродолжительного разговора сошлись на том, что я сектант. Наверное, сошлись потому что их было больше.

Далее, как черепаха в свой панцирь, прячусь в телефон, как бы говоря, что их миссионерская миссия провалена, а они пусть проваливают. Открываю диалог с Платоном. Не читает уже пятнадцать минут, хотя в сети. Ну и пусть идёт к черту.

Иду дальше. Кругом панельки и новостройки. Честно говоря, не знаю, можно ли их тоже называть панельками. Вот вечно я так! В высоких темах я мастак! Готов разбираться и учить. А такие простые вопросы вгоняют меня в тупик. Да еще в какой тупик!

В этом тупике на меня смотрит множество хищных глаз: какие-то бродяги. Бродяги воровского типа – ловцы материи человеческой. Я пугаюсь и машинально разворачиваюсь и ускоренно иду назад, а они, это видя, инстинктивно идут за мной. Увидев это, уже я инстинктивно ускорился почти до бега, а они также машинально ускорились за мной. А ведь бег с выработавшимся адреналином по полупустой промерзшей улице бодрит и освежает сознание бегущего, так как не бодрит и не освежает любое утреннее кофе – это может понять любой, кто уносил ноги от различных передряг. Но куда мне бодриться! Я и так бодр. Поверьте! О, суровая реальность, только родился, а уже так близок к смерти!

Поравнявшись с какой-то группой, сидящей на лавочках, я узнаю в них свидетелей Иеговы, а они, видя меня, сначала радуются, а потом, узнав, расстраиваются. А затем, видя за мной толпу, их лица снова озаряются улыбками, и они идут к моим преследователям. Не знаю, были ли их действия инстинктивными (и они пошли, потому что Иегова им говорил: «Встань и иди!») или сознательными (и они пошли, потому что Иегова им говорил: «Встань и иди!», и они, с полной уверенностью, что на каждого хищника найдётся хищник крупнее, ведь с ними Бог (не в смысле, что он хищник, а в смысле, что крупнее), шли, решив, что третий тут не лишний).

Всё это мне неизвестно. Однако я оторвался, а хищники послабее и вовсе увязли в плюще речей. Что это, если не божий промысел? Я вылетел из подворотни как камень из пращи и свернул за угол, полностью попрощавшись с этой ситуацией.

Иду дальше. И вновь кругом лишь панельки и новостройки. Одни серые и старые, часто с самодельными балконами, другие цветные и новые, часто без них же. Собственно, и всё. Гаражи, замёрзшие лужи – на одной я чуть не поскальзываюсь и бесконечная белизна снега. Чистый пейзаж криминальных русских драм. Но грустить, однако не хочется. Хочется просто идти. И вновь стало светло и тихо на душе!

Мерцание дня, бряцание ключей в кармане, танец теней на лицах зданий. Я иду. Маленький человек большого города, среди старых домов новых для него улиц. В голове мысли крутятся. Рядом стелются трамвайные рельсы .с неба падают снежинки.

Облака свисают набухшим от воды натяжным потолком. Видно и хочется им вывалить всю эту влагу нам на головы, да жалеют. Сыпят тихо-тихо и мало-мало. Я останавливаюсь, осматривая тихую меланхоличность снега. Только сейчас осознаю, что в деловом квартале и снега то не было, одна лишь затоптанная сапогами черная грязь вперемешку с влагой, стекающая с откуда-то из небытия в этот мир. Эта мысль мне пришла в голову так резко как! Как? Эх, не знаю как!

Снова чуть не падаю на льду, резко тряхнув головой до хруста в шее.