Глава первая. Фрунзенская

Особая папка. Выписка из служебной характеристики. Москва, март 1986 года. Экземпляр без регистрационного номера

Переводчик А. Л., 1955 года рождения, образование филологическое, владение немецким языком устойчивое, слуховая память высокая, реакция в синхронном режиме быстрая, политической инициативы не проявляет, в контактных мероприятиях держит дисциплину, склонен к профессиональному тщеславию при внешней сдержанности.

Использование допускается при переговорах закрытого характера, включая встречи с торговыми представителями ФРГ и ГДР, при условии контроля состава участников, предварительного согласования тематики, оперативного наблюдения за бытовыми связями и ограничения доступа к материалам, содержащим сведения о каналах специального назначения.

Резолюция карандашом на левом поле: «Годен. Беречь голос».

* * *

В ноябре две тысячи семнадцатого года Москва, пережившая великие государственные обещания, рыночную бесстыдность, короткую моду на свободу и долгую привычку к осторожности, держалась в ноябрьском воздухе с тем тяжёлым столичным достоинством, при котором дома на набережных, станции метро, стеклянные офисы в бывших ведомственных зданиях и старые дворы возле Пречистенки казались частями одного закрытого учреждения, где каждое окно помнило больше, чем разрешалось вносить в опись.

Квартира Аркадия Львовича Бергмана располагалась в доме с высокими потолками, толстыми стенами и лифтом, чей металлический вздох сопровождал жильцов с довоенной терпеливостью, хотя сам хозяин, возвращаясь с редких заказов или из ближайшего гастронома, всякий раз поднимался пешком до четвёртого этажа, словно лестница давала ему возможность оттянуть встречу с комнатами, в которых всё стояло на своих местах с такой оскорбительной исправностью, что человеческое отсутствие выглядело частью обстановки.

Прихожая принимала его запахом тёмного дерева, старых пальто, книжной пыли и аптечной горечи, оставшейся после болезни Ирины Самойловны, которая два года назад умерла в той самой спальне, где сейчас лежали выглаженные наволочки, стояла у стены её узкая тумба с кремом для рук, очками, заколкой и блокнотом, а на внутренней стороне дверцы шкафа висел шёлковый платок, выбранный ею для поездки в Берлин, отменённой за месяц до диагноза.

Бергман ничего из этих вещей не убрал, хотя каждый предмет, сохранённый им с педантизмом музейного смотрителя, говорил о такой слабости, которую он стыдился признать даже перед пустой кухней; в молодости он умел расставаться с бумагами, адресами, гостиничными знакомствами, ведомственными пропусками и людьми, произносившими лишние фразы, а женская расчёска с несколькими светлыми волосами оказалась для него сильнее привычки к уничтожению следов.

В гостиной стояли книжные шкафы, собранные в разные десятилетия из разных пород советского и постсоветского дерева, отчего их фасады в вечернем свете напоминали ряд пожилых свидетелей с неодинаковой памятью, и на средней полке, между немецким изданием «Аустерлица» и тяжёлым словарём Wahrig, лежала тонкая папка с контрактами последних лет, где иностранные фамилии соседствовали с русскими печатями, а поручение всегда называлось расплывчато: консультационное сопровождение, лингвистическая экспертиза, устный перевод в рамках переговорного процесса.

Эти формулы смешили его своей канцелярской стыдливостью, поскольку за ними помещались закрытые кабинеты, стеклянные бутылки воды без этикеток, молчаливые помощники с дорогими телефонами, папки, которые открывали лишь на нужной странице, и люди, предпочитавшие знакомиться без визиток, так как визитная карточка предполагает учреждение, должность, служебный адрес и возможность на следующий день признать состоявшийся разговор.

Сам себя Аркадий Львович давно относил к категории людей, которые при любой власти остаются возле стола, но чуть сбоку от главного кресла, рядом с графином, микрофоном, пультом синхронной кабины или папкой для протокола, и это место казалось ему нравственно безопасным, ведь переводчик, по его старому убеждению, переносил речь через границу языка, сохраняя чужую волю в чужой собственности, как перевозчик перевозит чемодан, отвечая за сохранность замка, а содержимое отдавая совести владельца.

С годами эта мысль потеряла юношескую ясность и стала удобной комнатной привычкой, такой же привычкой, как ставить чашку на подставку с облупленной эмалью, разворачивать настольную лампу к правому краю страницы, закрывать входную дверь вторым оборотом ключа, проверять звук телефона перед сном и оставлять на кухонном столе один прибор, хотя в буфете с тарелками до сих пор хранились две льняные салфетки, свёрнутые Ириной Самойловной в аккуратные кольца.

В тот вечер он сидел у окна с книгой Зебальда, купленной в Мюнхене в начале двухтысячных, и, вместо чтения, следил за тем, как отражение комнаты накладывается на тёмное стекло, где лампа превращала его лицо в усталую маску с высокими скулами, впалыми щеками и глазами человека, привыкшего различать чужую ложь по синтаксису, а собственную — по внезапной потребности поправить скатерть, стряхнуть несуществующую крошку, заново поставить корешок на полке.

На раскрытом листе перед ним немецкая фраза тянулась через пол-листа, меняя направление мысли осторожным поворотом придаточного оборота, и Бергман, ещё сохраняя профессиональное наслаждение от чужой грамматической выносливости, отметил карандашом место, где автор сделал с памятью то, что архивист делает с папкой: перенёс тяжесть факта в соседний ящик, оставив на прежнем месте чистую этикетку.

Ирина Самойловна терпеть не могла его карандашных пометок в книгах, хотя сама писала рецепты, телефоны врачей и бытовые поручения на полях газет с такой хозяйственной уверенностью, что любая типографская колонка превращалась у неё в пространство домашнего права; однажды, за год до болезни, она взяла его томик Гёте, раскрыла на странице, испещрённой знаками, и с той светлой усталостью, которая в браке часто заменяет праведный гнев, произнесла, что он способен быть бережным к чужому тексту и безжалостным к живому человеку рядом.

Эта фраза застряла не сразу, поскольку в день произнесения она показалась супружеским преувеличением, обычной попыткой женщины, уставшей от мужской занятости, вернуть разговор в человеческую плоскость; с годами, особенно после похорон, когда кухня стала больше любой гостиницы, а спальня приобрела непристойную просторность, её упрёк начал звучать в нём с той интонацией, какую получают точные переводы при повторном чтении: смысл, ясный с первой минуты, открывает цену лишь после потери.

Телефон лежал экраном вниз на подлокотнике кресла, и Аркадий Львович держал его рядом из-за дочери, хотя Мира жила в Тель-Авиве уже восемь лет, звонила редко, писала деловым языком с израильскими сокращениями, спрашивала о давлении, таблетках, оплате коммунальных услуг, а в ответ на его длинные сообщения о прочитанном, о старых знакомых и о погоде в Москве присылала улыбающиеся значки, которые казались ему международным знаком исчерпанной близости.

Он помнил её ребёнком с тяжёлой косой, с немецкими песенками, которые учил с ней на кухне, с обидой на школьную учительницу музыки, с горячими ладонями при ангине; зрелую женщину с собственным бизнесом, мужем, арендой, бухгалтером и короткой манерой отвечать на отцовскую нежность он знал хуже любого западногерманского чиновника, чью усталость за столом переговоров умел прочесть по движению века над чашкой минеральной воды.

Разница часовых поясов позволяла позвонить ей, и он уже коснулся телефона, провёл пальцем по чёрному стеклу, увидел список последних вызовов, где её имя терялось среди служб доставки, врача из поликлиники и незнакомого мобильного, а затем положил аппарат обратно, убедив себя в том, что человеку в конце рабочего дня незачем получать от старого отца ещё одну просьбу о внимании, замаскированную под вопрос о здоровье.

Зазвонили в восемь семнадцать, когда чай в стакане уже отдал подстаканнику слабое тепло, а лампа возле кресла высветила на обложке книги бледное пятно, похожее на след чужого пальца; номер оказался закрыт, и Бергман, который за тридцать лет научился отличать случайную ошибку от вызова, требующего памяти, поднял трубку после третьего сигнала, дав неизвестному абоненту именно ту меру ожидания, какая сохраняет достоинство обеих сторон.

— Аркадий Львович, добрый вечер, — произнёс мужской голос, молодой, поставленный, с лёгкой канцелярской осторожностью в окончаниях, из которой следовало, что собеседник привык заранее представлять чужую реакцию и оставлять себе место для отступления, — вас беспокоят по поводу возможной работы с немецкой стороной.

Бергман откинулся в кресле, прикрыл книгу ладонью, словно немецкий роман мог услышать новую фамилию раньше хозяина, и ответил, что возможная работа с участниками из Германии имеет множество форм, среди которых выставка медицинского оборудования, арбитраж по поставкам, встреча акционеров, частная экспертиза и допрос свидетеля различаются прежде всего судьбой человека, который принимает на себя постороннюю речь, а язык лишь оформляет эту судьбу.

На другом конце возникла выдержанная пауза, продолжительность которой понравилась ему как профессионалу, поскольку неопытный заказчик спешит заполнить тишину, бюрократ прикрывает её ссылкой на регламент, а человек, прошедший школу закрытых разговоров, позволяет собеседнику уловить собственное любопытство.

— Формат частный, состав ограниченный, тема архивная, — отозвался голос, выбирая слова с такой аккуратностью, какая в подобных случаях выдавала присутствие записанных тезисов перед глазами, — речь идёт о серии встреч в Москве, немецкий язык основной, материалы связаны с серединой восьмидесятых, оплата выше вашего обычного тарифа.

Аркадий Львович посмотрел на своё отражение в стекле, где тонкие губы сделали движение, похожее на улыбку человека, обнаружившего в чужой фразе тщательно скрытую бедность смысла, и поинтересовался, кто именно приглашает, поскольку такая закрытость без фамилии приглашавшего лица годится для ресторанного ужина, а переводчик, достигший возраста аптечных скидок и ночной осторожности, нуждается хотя бы в понимании того, за чей стол он садится.

Мужчина выдержал ещё одну паузу, на этот раз менее уверенную, и сообщил, что речь идёт о российской структуре с зарубежными интересами, которая предпочитает обсуждать детали при личной встрече, а рекомендации получены от людей, давно знакомых с работой Аркадия Львовича в проектах внешнеторгового характера.

Последнее определение было выбрано с ленивой точностью, свойственной молодым помощникам, которые любят пользоваться старой ведомственной лексикой без понимания её запаха, и Бергман, услышав в нём отголосок коридоров на Варварке, зимних командировок, стендов с немецкими станками, командировочных удостоверений и гостиничных завтраков в городах, где советские люди говорили о валюте вполголоса, поставил книгу на колени и вгляделся в тёмное окно уже без интереса к собственному отражению.

Внешторг был для него первой взрослой школой двусмысленности, поскольку там каждый стол переговоров имел вид разумного хозяйственного дела, каждый протокол упоминал поставку, гарантию, техническое обслуживание, обучение персонала, а возле любой темы, достаточно дорогой или достаточно новой, возникали молчаливые фигуры из соседнего ведомства, которым перевод служил пониманию того, где в чужой фразе спрятан доступ, страх, слабость или возможность обмена.

В кабинах синхронного перевода он впервые узнал власть стекла: сидя за прозрачной перегородкой, человек превращался в голос без тела, видел затылки участников, графины, блокноты, подрагивающие пальцы, складки у ртов, и получал странное право входить во все головы сразу, оставаясь за пределами ответственности, ведь его работа начиналась после чужого вдоха и завершалась до чужого решения.

Именно эта привилегия долгие годы казалась ему защитой от соучастия, хотя иногда, особенно в последние месяцы жизни Ирины Самойловны, когда лекарства лежали рядами у раковины, а медицинские заключения говорили яснее родственников, Бергман начинал догадываться, что профессия, позволявшая ему говорить за всех, постепенно отняла у него собственную речь, оставив точность, интонацию, память, набор удачных эквивалентов и скромную уверенность, что чужой грех перестаёт пачкать ладони, если передан грамматически безупречно.

— Кто именно рекомендовал меня, если это имя допускается произнести человеку, которого уже пригласили к столу? — спросил он, перемещая пальцами закладку в книге так, чтобы край бумаги совпал с последней отмеченной строкой, и этот маленький жест показался ему излишне торжественным, словно он регистрировал начало нового дела в домашнем архиве.

— Люди, которым нужна точность, — ответил собеседник, и в этой готовой фразе, слишком гладкой для случайного разговора и слишком самодовольной для настоящего ведомственного работника, прозвучало что-то от московской власти конца десятых, научившейся говорить частным языком о государственных привычках.

Бергман медленно поднялся, подошёл к письменному столу, где рядом с ноутбуком лежал блокнот Ирины Самойловны с обложкой цвета старого янтаря, раскрыл свободную страницу, взял перьевую ручку, которой пользовался для записей на немецких конференциях, и попросил назвать время, место, состав участников, характер материалов, режим допуска, возможность предварительного ознакомления, а также лицо, уполномоченное подписать договор либо заменить договор такой формой оплаты, о которой приличные стороны говорят после уточнения всех неприличных обстоятельств.

Голос на линии потеплел едва заметно, так как профессиональная придирчивость пожилого переводчика, видимо, совпала с ожиданиями заказчика, и мужчина сообщил адрес в районе Остоженки, завтрашнее утро, одиннадцать тридцать, вход по паспорту, встречающий на первом посту охраны, документы для подписи на месте, предварительные материалы недоступны по условиям владельца архива.