Пролог. Послед

В то лето Яловая Падь перестала скрипеть по ночам.

Днем село скрежетало всем своим сухим телом: заборами, воротами, тележными осями, ставнями, корытами у колодца. Глина на улице лопалась длинными рваными щелями. Трава у плетней посерела, свернулась в жесткие колючие жгуты, и босые дети обходили ее стороной, прижимая к животам пустые ладони. На крышах лежала пыль. Она забивалась под дранку, оседала на конских охлупнях, на резных наличниках, на церковном кресте, и оттого все село казалось присыпанным золой.

К вечеру жара спадала, но легче не становилось. Воздух густел, тянулся в горло сухой крупой. В окнах висели темные тряпицы. Под навесами молчали куры. Коровы стояли у изгородей, низко опустив головы, и смотрели в землю с тупым, человеческим укором.

Колодец в середине села дошел до дна.

Ведро уже третью неделю цепляло мутную жижу вместе с песком. Старики брали воду первыми по обычаю, дети получали по ковшу, а скотину поили тем, что оставалось после стирки. Варили щи без капусты, месили лепешки из отрубей, толкли в ступках сухой корень лопуха. На сходе мужики спорили о скошенном хлебе, которого никто не видел в снопах. Батюшка служил молебен о дожде, но из церковных окон тянуло пылью, а свечи плавились от духоты раньше молитвы.

В доме Колчиных роженица лежала на широкой лавке под образами.

Избу затопили с утра, чтобы нагреть воды, и теперь от печи шел тяжелый дух золы, трав и старого дерева. На полке стояли глиняные миски. В углу висели связки зверобоя, полыни, малинового листа. Под лавкой шуршала мышь, жадная и смелая от голода. Над дверью вилась сухая паутина, в ней застряли семена укропа.

Ульяна лежала, вцепившись пальцами в край холщовой простыни. Рубаха на груди потемнела от пота. Лицо заострилось, губы потрескались, волосы выбились из-под платка и прилипли к вискам. Глаза у нее были открыты, большие, темные, без просьбы. Она смотрела в закопченный потолок так упорно, словно могла удержать там жизнь одним взглядом.

Рядом хлопотала Пелагея Нечаева, еще крепкая в те годы, с быстрыми руками и хриплым голосом. Она держала наготове чистую тряпицу, ножницы, нитку, кипяток в ковше. Старуха говорила мало. Роды любят тишину, а тяжелые роды требуют такой тишины, где слышно, как человек цепляется за край жизни.

— Терпи, Уля, — прошептала Пелагея. — Еще раз. Теперь уж близко.

Ульяна стиснула зубы. По стене ползла муха, жирная, настырная. Она добралась до красного угла, задержалась на потемневшем лике Богородицы, взлетела и упала на оконную раму. За стеклом висел белый день. Солнце било в двор без жалости. В пыли у крыльца лежала собака и редко дергала лапой во сне.

Мирон Колчин стоял в сенях, сгорбив плечи. Его выгнали из избы, как положено, но он ушел только за дверь. Снял картуз, смял его в руках, слушал каждый звук. Изредка изнутри доносился глухой стон, и тогда он приставлял ладонь к косяку, словно дерево могло передать ему силу жены.

Во дворе рядом с корытом остывала вода. На жерди висели чистые пеленки. Они высохли за час, стали жесткими, как кора. У плетня трещали кузнечики. С поля тянуло горячей соломой и навозной пылью.

Пелагея велела открыть окно.

Мирон распахнул створку снаружи. В избу ворвался свет, резкий, желтый, полный сухого сора. Ульяна зажмурилась. Пелагея подложила ей под спину свернутый тулуп, опустилась рядом и взялась за дело.

Ребенок шел тяжело.

Доски пола скрипели под шагами Пелагеи. Вода в миске быстро мутнела. Ульяна хрипела, рвала воздух губами, пальцы ее оставляли в простыне серые пятна. За стеной Мирон начал молиться, сбивчиво, без слов, одними движениями рта. Ему казалось, что если он произнесет имя святого, беда услышит и войдет.

Наконец Пелагея наклонилась ниже, вся собралась, крепко подхватила маленькое скользкое тело и замерла.

Изба опустела.

Так бывает в самый страшный миг: вещи остаются на местах, печь дышит жаром, муха бьется о стекло, вода стоит в миске, а мир изнутри вынимают до донышка.

Пелагея быстро завернула младенца в тряпицу. Ульяна подняла голову. На лице у нее появилась тень понимания, еще слабая, но уже неотступная.

— Дай, — выдохнула она.

Пелагея медлила. В такие мгновения даже опытная бабка становилась старше на несколько лет.

— Дай мне, — повторила Ульяна.

Старуха положила сверток ей на грудь.

Девочка была крошечная, синеватая, с тонкими веками и сморщенными ладонями. Волосы на темени лежали темным пушком. Рот чуть приоткрылся, как у спящего ребенка. Ульяна коснулась пальцем щеки. Кожа остывала быстро, слишком быстро для того, кто должен был прийти в этот дом с криком.

Мирон вошел без разрешения.

Он сделал два шага, увидел сверток и остановился. Лицо его стало серым. Картуз выпал из руки. На полу поднялось облачко пыли.

— Уля…

Она прижала девочку к себе. Слезы у нее не пошли. Глаза оставались сухими, лихорадочно блестящими.

— Имя, — хрипло выговорила Пелагея. — Дай имя. Хоть на час, а имя надо.

Мирон подался вперед, но слова застряли у него в горле.

Ульяна смотрела на крошечный рот младенца. Губы были сложены так, словно девочка собиралась попросить грудь.

— Дарья, — произнесла она.

Имя легло в избу тихо, тяжелее земли.

Пелагея перекрестилась. Мирон опустился у лавки на колени, провел ладонью по лицу и зашатался, точно пьяный. Ульяна качнула ребенка один раз, другой. Никакой песни она не запела. Колыбельные нужны тем, кто может проснуться.

Работа еще оставалась.

Пелагея приняла послед, осторожно, деловито, с той суровой бережностью, с какой деревенские женщины обращаются с вещами, стоящими на границе жизни. Она положила его в глиняную миску, прикрыла чистой холстиной и поставила на лавку у печи.

— Мирон, землю копай, — распорядилась она. — Под грушей. Глубоко. До сырости.

Он поднялся, взял лопату и вышел.

Старая груша росла за избой, у низкого плетня. Весной она цвела бедно, редкими белыми комками, а нынешним летом листья на ней свернулись трубочками. Под этой грушей женщины Колчиных закапывали последы много лет. Там держали связь новорожденного с домом, с матерью, с почвой, с тем темным миром корней, где всякое живое получает право расти.

Мирон ударил лопатой.

Земля ответила глухим стуком.

Он ударил еще. Носок лопаты выбил искру из спрятанного в глине камня. Сухая корка крошилась тонкими пластами, ниже шла твердая желтая глина. Мирон снял рубаху, работал в одной исподней, плечи его блестели, дыхание рвалось. Каждый взмах отдавался в руках тупой болью. Ямка получалась мелкой, жалкой, злой.

У соседнего двора остановилась Пелагея. Она вышла проверить, прижимая к груди темный платок.

— До сырости надо, — напомнила она.

— Тут камень, — отозвался Мирон.

— Значит, ломом.

Он принес лом из сарая. Железный конец входил на вершок и вяз в сухой глине. Мирон работал до сумерек. Солнце легло на край поля красным кругом. Тени от плетней вытянулись через улицу. Где-то за амбаром заплакал ребенок, тонко, устало, и сразу стих.

Яма под грушей темнела, но сырости в ней не было.

Пелагея присела рядом, потрогала землю пальцами. Лицо у нее стало жестким.

— Ночь переждет в доме, — решила она. — На рассвете копать у колодца. Там ниже вода.

Мирон вытер лицо рукавом.

— Так можно?

Старуха взглянула на окна избы. В одном из них горела тусклая лампа, за стеклом двигалась тень Ульяны.

— Положи под навес. На землю не ставь. Собакам ходу закрой. До утра сохраните.

Он принес миску в сени, накрыл новой холстиной, накинул сверху старое решето, придавил камнем. Пелагея перекрестила порог, сунула Мирону в ладонь щепоть соли.

— По краю посыпь. Для порядка.

— Какого порядка?

Она долго смотрела на него своими темными, ввалившимися глазами.

— Человеческого.

Мирон посыпал солью порог, угол лавки, край миски. Соль легла неровной белой дорожкой. Он почувствовал себя глупо и оттого разозлился. За дверью жена лежала с мертвым ребенком на груди, а он сыпал крупинки у глиняной посуды, словно мог обвести беду чертой.

Ночь пришла тяжелая, душная, слепая.

Яловая Падь остывала медленно. Дома копили дневной жар в бревнах, в глине печей, в камнях у порога. Избы выпускали тепло с тихим потрескиванием, словно село лежало в горячке. Пыль на дороге не оседала. Она висела у самой земли бледной мутью, и в ней еле различались куриные следы, детские пятки, узкие полосы от санных полозьев, оставшиеся с зимы и проступившие снова на утоптанной улице.

Звезды высыпали рано.

Высота над селом очистилась до страшной прозрачности. Синяя глубина раскрылась так широко, что глядеть на нее было больно. Облака ушли давно, птицы держались ближе к оврагам, дым из труб поднимался тонкими столбами и исчезал без следа. Над Яловой Падью стояла светлая пустота, сухая, настороженная, внимательная.

Ульяна не спала.

Дарью унесли в красный угол, положили на лавку под белую тряпицу. Пелагея сидела у печи, клевала носом, но просыпалась от каждого движения. Мирон устроился у двери, спиной к косяку. В темноте виднелись его колени, крупные руки, склоненная голова.

— Миска на месте? — спросила Ульяна.

Он сразу поднялся.

— На месте.

— Проверь.

Мирон вышел в сени. Там было теплее, чем в избе, и пахло сухим деревом, солью, пылью от старых лаптей. Миска стояла под лавкой, прикрытая решетом. Камень сверху лежал крепко. Соль белела у края.

Он вернулся.

— Цела.

Ульяна закрыла глаза. Ее лицо при свете лампы казалось чужим: заострившийся нос, синяя тень под скулами, прилипшая к шее прядь. Она лежала тихо, но Мирон знал, что внутри нее все еще идет работа: тело, отдавшее мертвого ребенка, не сразу понимает пустоту.

Ближе к полуночи во дворе заворчала собака.

Мирон поднял голову. Ворчание было низким, глухим. Собака скребла землю, коротко взвизгивала, снова принималась рычать. Куры в сарае забились на жердях. За стеной что-то стукнуло: яблоко, высохшее и легкое, сорвалось с груши.

Пелагея проснулась.

— Не ходи, — шепнула она.

Мирон уже взялся за засов.

— Собака бесится.

— Закрой.

Он отступил. Старуха подошла к двери, прислонила ладонь к доске. Снаружи наступила тишина. Такая плотная, что стало слышно, как в миске под лавкой медленно осыпается соль.

Ульяна приподнялась на локте.

— Что там?

Пелагея приложила палец к губам.

Над крышей раздался тихий звук.

Мягкий. Короткий. Слишком близкий.

Мирон распахнул глаза. Пелагея схватила его за рукав, но он вырвался, отодвинул засов и вышел на крыльцо.

Двор лежал под звездным светом. Груша стояла черная, скрюченная, с редкими листьями. Собака забилась под телегу, хвост поджала к брюху. Сарайная дверь была закрыта. На жерди висели пеленки, белые, жесткие, едва шевелящиеся от ночного дыхания земли.

Мирон поднял взгляд.

Высота над домом была чистой.

Он постоял, слушая. Никакого нового звука. Только кузнечики в поле, скрип рассохшегося плетня, тяжелое дыхание собаки под телегой.

На крыше что-то темнело.

Мирон сошел с крыльца, шагнул к стене. На дранке у самого ската лежал небольшой комок. Он не мог понять, лист это, птичий помет, кусок глины, занесенный ветром. Достать рукой было нельзя. Он взял длинную жердь, подцепил находку и сбросил вниз.

Комок упал в пыль у его ног.

Мирон нагнулся.

Это был кусок сырой плоти, маленький, с прожилкой, теплый на вид даже в синеватом свете ночи.

Он попятился. Жердь выскользнула из ладони. Собака под телегой заскулила, уткнувшись мордой в землю.

Из сеней донесся голос Пелагеи:

— Что?

Мирон хотел ответить, но язык прилип к нёбу. Он накрыл комок сухой лопуховой шляпкой, засыпал пылью и поднялся на крыльцо.

— Птица, — выдавил он. — С крыши упало.

Пелагея вгляделась в его лицо и промолчала.

До утра никто в доме Колчиных толком не заснул.