В темноте Винсент зажег большой фонарь, приготовленный специально для таких собраний. Тень от ресниц упала ему на щеки, протянулась по рубашке и дальше – по стене до самого пола. Весь чердак озарился светом.
Если долго ехать в поезде и смотреть в окно, то постепенно начинаешь задумываться о судьбе России. Поэтому все пьют. «Будешь?» – спрашивают двое строителей из Балашихи. А допиваешь с ними же двумя, но уже – с философами. И сам – философ и готов дискутировать часами.
Я пересчитываю друзей снова. Тех, кто уже не пригодится, вычеркиваю. Друзья разбросаны по миру, а те, кто со мной в одном городе, всё время куда-то едут. И ты едешь. В трубке между помех разбираешь: «Давай на следующей неделе!». Мы так самозабвенно искали героев… что нас самих уже не найти. Нас закатали под слоем бетона именно в тот момент, когда мы, наконец, поняли, куда идти.
Ты мне постоянно снишься. Я живу тобой, днем нашей будущей встречи. Я перечитываю твои письма – жалкий остаток счастья, уничтоженного нашими собственными руками. Я буду любить тебя, даже если ты никогда не вернешься. Всегда.
Можно даже было сказать – явления, потому что она именно явилась, как будто ангел снизошел. Столько света, столько улыбок. Легкость необыкновенная ощущалась душой и телом.
целовал по утрам, вторгаясь в сонную страну. Сон был на ее ресницах, на кончиках пальцев, в уголках губ. Он благоговейно, словно прикасаясь к божеству, принимал в себя остатки этого сна и долго-долго не раскрывал рта, боясь сделать глоток воздуха, потому что за ним неизбежно последует выдох, унося в пустоту ее тепло.
Мишель, моя прекрасная, ангелоподобная, искренняя, импульсивная, нежная, настойчивая, восторженная, сладко-соленая, родная, долгожданная, спонтанная, внезапная, неожиданно возникшая! Где мы были оба все это время? В каких сумерках блуждали? Так рядом и так далеко. Так возможно и так неосуществимо.