Глава 1. Шкатулка, которую пожалели

Всё началось с того, что Марина пожалела шкатулку.

Это было в пятницу, перед самым Новым годом. Офис пустел, сотрудники разбегались по домам, а в холле на первом этаже стоял стол с вещами, которые «никому не нужны». Начальник приказал выбросить, но уборщица тётя Зина сказала:

— Жалко. Такая красивая. Старая, винтажная. Кто-то же делал её с душой.

Марина подошла, взяла шкатулку в руки. Тяжёлая, из тёмного дерева, с медными уголками и потемневшим от времени замком. На крышке вырезанная ветка с яблоками, почти стёршаяся, но всё ещё угадывается. От неё пахло старым деревом, пылью и чем-то сладким, как сушёные яблоки.

— Ладно, — сказала Марина.

— Возьму. Поставлю на стол. Будет напоминать, что в мире есть что-то кроме отчётов.

Она сунула шкатулку в сумку и поехала домой.

В понедельник она снова принесла её в офис. Она часто забывала, что ложила в сумку.

Шкатулка заняла место на углу её стола, рядом с фикусом и кружкой с милым рисунком. Коллеги обернулись.

— О, винтаж! — сказала Ленка из бухгалтерии.

— Мило. Но зачем тебе ещё один пылесборник?

— Затем, — ответила Марина.

— Чтобы помнить, что работа не всё о чем нужно бумать.

Она открыла шкатулку внутри было пусто, только запах старого дерева и на дне истлевший кусочек ткани, когда-то бордовой, а теперь серо-коричневой. Марина хотела выбросить, но рука не поднялась. Закрыла, поставила на место.

И забыла.

Первая странность случилась через три дня.

Марина пришла на работу в 9:00, а у неё на столе уже стояла горячая кружка с чаем. Не в её кружке в другой, белой, с синей каёмочкой. Такой Марина никогда не видела.

— Кто ставил чай? — спросила она у коллег.

— Ты сама, — пожала плечами Ленка.

— Я видела, как ты наливала.

Но Марина не наливала. Она только что пришла. Пальто висело на вешалке, сумка стояла под столом. И горячий чай ждал её.

Она решила, что это кто-то пошутил. Вылила чай в раковину, помыла кружку и поставила в общий шкаф. Кружка исчезла в тот же день никто её больше не видел.

Но на следующий день чай снова стоял на её столе. Только теперь в её собственной кружке с милым рисунком. И чай был именно таким, как она любила: чёрный, с бергамотом, одна ложка сахара.

— Это уже не смешно, — сказала она в пустоту.

В ответ тишина. Но из шкатулки, которая стояла на углу стола, донёсся тихий, едва слышный стук.

Ту-тук. Ту-тук.

Марина замерла. Открыла шкатулку. Пусто. Но на дне, на той самой истлевшей ткани, лежала... заварка. Одна чайная заварка. Как будто кто-то специально оставил её там, как подтверждение, что это не сон.

Следующая неделя превратилась в тест на выживание.

Странности нарастали:

· В понедельник документы, которые она не успела разобрать, лежали аккуратными стопками по темам.

· Во вторник её любимая синяя ручка, которую она потеряла месяц назад, появилась на столе с аккуратной запиской: «Я её нашёл». Почерк был детским, корявым.

· В среду у фикуса, который сох два года, появился новый листочек. Зелёный, яркий, живой.

· В четверг Ленка из бухгалтерии вскрикнула у неё на столе лежал букетик из сухих цветов, перевязанный бечёвкой. Кто-то аккуратно принёс его ночью.

Коллеги начали нервно шутить:

— У нас тут домовой завёлся?

— Офисный дух?

— Может, это новый маркетинговый ход?

Но Марина молчала.

В пятницу она специально пришла на час раньше. Спряталась за стеллажом с папками и стала ждать.

Пустой офис гудел кондиционерами. Свет горел тусклым утренним светом, и тени от стульев лежали длинные, как пальцы. Прошло двадцать минут. И вдруг она услышала шаги. Тихие, почти неслышные ш-ш-ш, как будто кто-то шуршал тапками по ковролину.

Из-за угла появилось что-то маленькое. Мохнатое, серое, с большими ушами и глазами-бусинками. Оно тащило в руках её кружку с милым рисунком наливало чай из кулера. Аккуратно, с явным трудом, придерживая кружку двумя руками.

Марина затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Она не могла пошевелиться ноги будто приросли к полу, налились свинцом, стали чужими, тяжёлыми. В груди разливался холод, не уличный, а какой-то внутренний как будто кто-то открыл дверцу морозилки прямо у неё под рёбрами. Волосы на руках встали дыбом.

«Заорать», — подумала она.

— «Надо заорать. Позвать кого-нибудь. Или убежать».

Но голос не слушался. Только тихий, сдавленный хрип вырвался из горла почти беззвучный, как у рыбы, выброшенной на берег.

Существо поставило кружку на её стол, довольно фыркнуло, пригладило свою серую шубку и прыгнуло обратно в шкатулку. Крышка закрылась сама собой, с тихим хлопком.

Марина вышла из укрытия. Ноги дрожали, колени подкашивались, она шла как пьяная, цепляясь за стулья. Подошла к столу. Кружка с чаем дымилась. Рядом свежая заварка на тарелочке.

Она взяла шкатулку в руки. Дерево было тёплым, почти горячим как будто внутри горела маленькая печка. Пальцы дрожали, крышка не поддавалась. Она дёрнула сильнее и открыла.

Внутри сидел он.

Маленький, серый, с ушами, которые чуть заметно дрожали. Он сидел на дне, сжавшись в комок, и смотрел на неё снизу вверх испуганными бусинками-глазами. В руках он держал: о ужас! - её запасную заколку для волос, прижимая её к груди, будто это было оружие.

И когда Марина заглянула внутрь, домовой дёрнулся. Всем телом. Так резко, что его мохнатая голова стукнулась о крышку, и он пискнул тонко, по-мышиному, и прижал заколку к груди. Его уши прижались к голове, глазки расширились, и он почти заорал но не заорал, а задохнулся, как будто кто-то перекрыл ему воздух. Маленький рот открылся, но вместо крика оттуда вырвался только тихий, свистящий вдох.

Они смотрели друг на друга. Оба парализованные страхом. Оба не в силах вымолвить ни слова.

А потом домовой моргнул. И сказал басом так неожиданно, что Марина чуть не выронила шкатулку:

— Ты... ты меня не съешь?

— Что? — выдавила Марина, и голос был похож на карканье старой вороны.

— Ну, люди иногда едят лесных, — дрожащим голосом проговорил домовой.

— Особенно таких маленьких. Если жарят с луком. Я в деревне слышал.

Марина хотела засмеяться, но вместо этого у неё из горла вырвался странный звук полувздох-полувсхлип. Холод начал отпускать, ноги снова стали её ногами, и она медленно, очень медленно опустилась на стул.

— Я тебя не съем, — сказала она.

— И с луком не зажарю. Даже не думала. Я... я просто не знала, что вы существуете.

— Ну, теперь знаешь, — ответил домовой, немного осмелев.

— Я тоже, если честно, не знал, что в городах есть такие... такие люди. Вы все ходите, бумажки перекладываете. А тепла нет. И запахов вкусных нет. Только кофе. Терпеть не могу кофе.

Он сжал заколку в кулачке, шмыгнул носом и добавил, уже тише:

— Ты только не кричи. И другим не говори. А то меня выгонят. Или ещё хуже в музей сдадут. Я не хочу в музей. Там скучно и стекло.

Марина посмотрела на него, на кружку с чаем, на свежую заварку, которую он любезно положил рядом, и вдруг почувствовала, что страх уходит, уступая место чему-то тёплому, почти смешному.

— Договорились, — сказала она.

— Ты чай наливаешь. Я никому не говорю. Идёт?

— Идёт, — выдохнул домовой.

И впервые за всё время он улыбнулся. Маленькой, чуть кривой улыбкой, от которой уши дрогнули и встали торчком.

Марина закрыла шкатулку, поставила её на место и выпила чай. Чай был идеальным. С бергамотом, одна ложка сахара. Как она любила.

И она поняла: это только начало.