Глава 1. Девочка, которую невозможно было посадить

Я была очень хорошей девочкой.

Просто у меня было слишком много идей.

И ещё я совершенно не умела сидеть спокойно.

Это выяснилось довольно рано.

Стоило взрослым сказать мне:

— Сядь спокойно.

Как внутри меня тут же просыпалось что-то совершенно противоположное спокойствию.

Я начинала ёрзать.

Потом качать ногой.

Потом смотреть по сторонам.

Потом находила что-нибудь чрезвычайно интересное.

Например, ниточку на ковре.

Или пятнышко на стене.

Или вдруг вспоминала, что мне обязательно нужно посмотреть, что там происходит в комнате, подъезде, во дворе.

Причём это «обязательно» было очень серьёзным.

Я могла начать делать одно дело, а через пять минут уже заниматься совершенно другим и искренне не понимать, почему взрослые недовольны.

Особенно сложно было со стихами.

В детском саду или потом в школе нам давали учить стихи, и мама садилась со мной заниматься.

— Давай ещё раз, — говорила она.

— Внимательно.

Я кивала.

Очень внимательно.

Начинала:

— Уронили мишку на пол…

И тут мне обязательно становилось интересно, что лежит под столом.

Я наклонялась.

— Анюта!

— Я слушаю!

— Тогда сиди!

Я садилась.

Через минуту снова начинала вертеться.

— Уронили мишку на пол…

— Анюта!

— Ну я же не убегаю!

Пока ещё.

В какой-то момент мама поняла, что обычные методы воспитания против моего характера бессильны.

И тогда появился пояс от халата.

Мама могла посадить меня рядом и слегка привязать этим поясом, чтобы я хотя бы физически оставалась на одном месте.

Никакого особенного драматизма в этом не было.

Просто мама хотела выучить со мной стихотворение.

А я хотела жить.

Жизнь, правда, почему-то требовала постоянного движения.

Так мы и занимались.

Я сидела на стуле.

Привязанная.

Мама напротив.

Стихотворение между нами.

— Ну, давай.

Я тяжело вздыхала.

— Уронили мишку на пол…

— Молодец. Дальше.

— Оторвали мишке лапу…

И тут я начинала смотреть в сторону двери.

Мама сразу это замечала.

— Куда?

— Никуда.

— Тогда на меня смотри.

Я смотрела.

Секунды три.

Потом опять куда-нибудь.

Не знаю, как мама вообще выдерживала.

Наверное, у неё тогда тоже было много терпения.

Потому что у меня терпения не было совсем.

Мне нужно было всё увидеть, всё потрогать, всё узнать и желательно прямо сейчас.

Если в соседней комнате что-то упало я должна была узнать что.

Если на улице кто-то прошёл я должна была посмотреть кто.

Если кошка куда-то пошла следовало выяснить куда именно.

А если мне говорили:

— Не ходи туда.

То в моей голове тут же возникал единственный вопрос:

А почему?

И если ответа не было, то запрет автоматически становился подозрительным.

Сейчас я думаю, что мама просто хотела, чтобы я хотя бы один раз спокойно выучила стихотворение.

А я, кажется, уже тогда тренировалась быть собой.

Поэтому иногда меня действительно приходилось немного «зафиксировать» на месте.

И знаете, что самое смешное?

Стихи я всё-таки учила.

Причём довольно быстро.

Стоило мне перестать бегать по комнате, как слова каким-то чудом запоминались.

Так что проблема была не в памяти.

Проблема была в том, что у меня в одном маленьком детском теле одновременно помещалось слишком много любопытства.

Я хотела знать всё.

И желательно не потом.

Сейчас.

Наверное, поэтому моё детство получилось таким шумным, смешным и немного сумасшедшим.

И если бы мне сейчас встретилась та маленькая девочка, которая сидит на стуле, перехваченная поясом от маминого халата и старательно повторяет стихотворение, я бы, наверное, присела рядом.

Посмотрела на неё.

И сказала:

— Ну что, шустрая?

А она наверняка посмотрела бы на меня с самым серьёзным видом и ответила:

— Я вообще-то хорошая.

И я бы улыбнулась.

Потому что я-то знаю.

Она действительно была хорошей.

Просто у неё было слишком много идей.

Глава 2. Тайная жизнь антресоли

Я очень любила антресоль.

Для взрослых это был просто шкаф под потолком.

Для меня совершенно другой мир.

Там хранилось всё самое интересное, что взрослые давно перестали замечать.

Старые вещи.

Какие-то коробки.

Клубки ниток.

Воротники из песца, которые когда-то, наверное, считались страшно красивыми.

Какие-то совершенно непонятные предметы, назначение которых я даже не пыталась выяснять.

Мне было интереснее просто рассматривать.

Я особенно любила делать это, когда дома никого не было.

Залезешь на антресоль, откроешь дверцу и начинаешь своё расследование.

Вот это что?

А это зачем?

А это кто вообще носил?

А почему это до сих пор здесь лежит?

Иногда мне казалось, что если хорошенько покопаться, можно найти настоящие сокровища.

Правда, сокровища почему-то состояли в основном из старых вещей, ниток и чего-то, что взрослые называли:

— Ой, это ещё пригодится.

Я тогда не понимала, как может пригодиться вещь, которой уже лет сто никто не пользуется.

Но взрослые почему-то были уверены, что когда-нибудь наступит тот самый день.

Поэтому я всё аккуратно рассматривала, а потом складывала обратно.

Очень аккуратно.

Чтобы никто не заметил моего маленького археологического музея.

Однажды я снова полезла на антресоль.

И вот тут моя экспедиция пошла немного не по плану.

Я была в носках.

А антресоль была полированная.

Это сочетание, как выяснилось позже, вообще не предназначалось для приключений.

Я забралась наверх и полезла к дверце.

Нога вдруг поехала.

Совсем чуть-чуть.

Но мне хватило.

Я почувствовала, что сейчас падаю, и совершенно инстинктивно схватилась за дверцу антресоли.

Наверное, в тот момент мне казалось, что я очень ловкая.

Что сейчас я удержусь.

Что сейчас всё будет хорошо.

Не будет.

Дверца, конечно, тоже не ожидала, что однажды ей придётся выполнять функцию спасательного круга.

Я повисла на ней.

Она не выдержала.

И через секунду произошло то, чего я совершенно не планировала.

Дверца полетела вниз вместе со мной.

Я тоже полетела.

Вниз.

На гладильную доску.

Грохот был такой, что, наверное, даже соседи поняли: у нас дома снова что-то произошло.

Я лежала.

Дверца лежала.

Гладильная доска тоже лежала.

И всё вокруг выглядело так, будто здесь только что проходил небольшой ураган.

К счастью, утюг был не горячий.

А был ли он там вообще сейчас уже не помню.

Зато прекрасно помню маму.

Она вбежала на кухню.

Увидела меня.

Увидела гладильную доску.

Увидела дверцу антресоли.

На секунду замерла.

А потом начала одновременно ругаться и смеяться.

Наверное, это вообще очень материнская реакция.

Сначала убедиться, что ребёнок жив.

Потом ужаснуться.

А потом посмотреть на картину целиком и понять, что если не смеяться, то можно только плакать.

— Ты что там делала?!

Я, конечно, могла бы сказать правду.

Что проводила исследовательскую работу.

Изучала содержимое антресоли.

Систематизировала старые вещи.

Проводила научный эксперимент с полированной поверхностью.

Но я решила не усугублять.

Я просто лежала и молчала.

А потом посмотрела на дверцу.

И почему-то первым делом подумала:

А как теперь её обратно приделать?

Вот такой у меня был характер.

Даже после того, как я вместе с дверцей антресоли рухнула на гладильную доску, меня больше всего интересовало, как вернуть всё обратно.

Ведь я ещё не закончила исследование.

На антресоли оставалось столько всего интересного.

И, если честно, я бы полезла туда снова.

Просто в следующий раз надела бы не носки.