Каждый шаг. Каждое

решение.

Открытие той или иной двери —

все имеет последствия в будущем.

Каждую минуту мы выбираем,

какой будет наша жизнь завтра

Анна Сапочкина

Пролог

Время замедляется, растягивая секунды в вечность. Лиза падает навзничь. Каштановые волосы взлетают, окутывая лицо, а изумрудные глаза смотрят прямо перед собой — так отчаянно и широко, словно этот взгляд способен пробить саму темноту в поисках спасения.

Судорожный рывок. Тонкие пальцы царапают воздух, безуспешно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Но ладони сжимают лишь пустоту. В глазах застыл чистый, первобытный ужас. Ещё один вдох. Один миг — и они закроются навсегда. Спасения не будет. Из груди вырывается немой, беззвучный крик.

Память взрывается слепящими вспышками прошлой жизни. Одинокое, печальное детство. Первая робкая влюблённость. Шумные коридоры института. Белое кружево свадебного платья, тепло семейного счастья и… Он. Тот, кто превратил всё это в пепел.

Удар! Глухой, страшный. Тело плашмя падает на линолеум. Тьма. Веки захлопываются с такой силой, словно тяжёлый бархатный занавес разом отсек её от мира живых. Каштановые локоны в хаотичном беспорядке растекаются по полу. Из-под них пробивается тонкая багровая нить. Послушная законам гравитации, она ищет лазейку между прядями, медленно превращаясь в безупречное алое озеро.

Глава 1. Партитура одиночества

Сорок лет идеального одиночества разрушились в секунду, когда она взломала его сердце

Стадион был заполнен до отказа. Оглушительный рёв тысяч голосов, свет софитов, объятия беснующейся толпы — он купался в этих овациях, чувствуя себя настоящим божеством. Фанатские руки несли его над сценой, толпа скандировала его имя… И вдруг земля ушла из-под ног. Миша полетел вниз, в глухую, ледяную пустоту. Всё дальше и дальше.

Он резко открыл глаза, тяжело дыша.

— Миша, пора. Твой выход, — над ухом раздался будничный голос администратора. — Ты опять уснул? В чём дело? Давай, шевелись, время.

— Да, сейчас, — Миша потер виски. — Просто прикрыл глаза на минуту. Устал.

— Ладно, иди. Слышишь, как они тебя жаждут?

Миша поднялся с дивана и направился к кулисам. Через несколько секунд он снова окажется перед многотысячной толпой. Зал взорвется криком, люди будут петь каждую строчку вместе с ним. Сколько раз это уже было? Сотни, тысячи? Но каждый раз, шагая из полумрака закулисья к слепящему свету рампы, он замирал от того самого, первобытного чувства — будто это происходит впервые.

— Миша, скорее! Прослушивание уже началось, — торопила мама, раскрасневшаяся от быстрого бега и тащившая маленького сына за руку. — Мы опоздаем, дяди и тёти ждать не станут. Мишенька, ну пожалуйста, поспеши. У тебя талант, нельзя зарывать его в землю!

— Мама, я не хочу… Я домой хочу, к машинке, — пятилетний Миша едва успевал семенить ножками, свободной рукой усердно изображая, как крутятся колеса. — Мне её папа привез, она самая лучшая! Мама, я устал. Понеси на ручках, ма-а-ам…

Мама тяжело вздохнула, подхватила его и прижала к себе. Миша крепко обнял её за шею. В этот короткий миг они оба были счастливы так, как больше не будут никогда в жизни. В памяти сразу всплывала их теплая кухня, запах горячего чая и пирожков, только что сошедших с противня. В этих мыслях он хватал самый румяный пирожок, обжигался, смешно дул на пальцы, а мама весело хохотала, глядя на его усердие.

Наконец они добежали. Мама торопливо назвала фамилию на стойке регистрации, на ходу стягивая с сына пальтишко. Вот она — заветная дверь, за которой, как ей казалось, Мишу ждало великое и светлое будущее. Будущее, которое навсегда лишит его тишины.

Миша шагнул на сцену. Ослепительный свет софитов на миг выжег пространство, стадион взорвался оглушительным ревом и тут же замер в предвкушении. В наступившей тишине он отчетливо слышал бешеный, рваный стук собственного сердца. Но стоило взять первый аккорд и запеть, как контроль вернулся. Теперь его пульс подчинялся сумасшедшему ритму музыки и залу, который дышал с ним в унисон.

Он тепло общался с публикой между песнями, и толпа взрывалась ответной любовью. К сцене потянулись люди с цветами, блокнотами для автографов и телефонами, готовыми для селфи.

— Спасибо вам за ваше творчество! Вы необыкновенный… — донеслось рядом со сценой.

Из-за гула Миша не расслышал слов. Он вынул из уха наушник и наклонился к невысокой женщине:

— Ваши песни — это просто чудо, они такие живые! — взволнованно говорила она. — Пусть ваша судьба будет светлой. Дай Бог вам здоровья, вдохновения и… найти свою настоящую любовь!

Миша тихо поблагодарил её, и в этот момент их взгляды встретились. На несколько секунд мир вокруг словно перестал существовать. Она искренне улыбнулась, он ответил тем же, после чего незнакомка растворилась в толпе. Миша замер, провожая её взглядом. Кто-то еще протягивал ему букеты, но он уже не замечал их — все его мысли заняла эта странная гостья. Заиграло вступление к следующему треку, он запел, но глаза упрямо искали её среди тысяч лиц, хотя слепящие лучи рампы и прожектора мешали обзору.

В коротком перерыве между блоками Миша подозвал начальника охраны и негромко произнес:

— К сцене подходила женщина. На ней платье в крупных розовых цветах и длинные каштановые волосы с золотистым отливом. Кажется, она ушла в центральный сектор. Найди её, пожалуйста. После концерта не выпускай из вида. Договорились? И никому ни слова. Считай это секретной миссией агента 007.

— Понял, шеф. Сделаю в лучшем виде, — охранник заулыбался, явно довольный столь важным и необычным поручением.

— Миша, время! На сцену! — снова поторопил администратор.

— Бегу, — бросил музыкант, делая глубокий вдох.

Миша с мамой вошли в класс. Посреди пустой комнаты за столом сидела женщина с высокой, монументальной прическою и строгими очками, сдвинутыми на кончик носа.

— Это кто у нас? — сухо спросила она, не поднимая глаз от бумаг.

— Миша Скворцов, — взволнованно ответила мама, крепче сжимая ладошку сына.

— Отлично. Ну что, Мишенька, чем удивишь тётю?

Малыш растерялся, застеснялся и попытался спрятаться за маму. Она присела перед ним на корточки, нежно обняла и поцеловала в прохладную щеку.

— Всё хорошо, Мишка, ты справишься. Я с тобой, прямо здесь, навсегда, — она легонько коснулась ладонью его груди, прямо напротив бьющегося сердца. — Начинай.

Сдерживая дрожь и страх, мальчик запел «Маленькой ёлочке холодно зимой». В его детском голосе звенели искренние слезы. Одной рукой он мертвой хваткой держался за мамину юбку, а она лишь счастливо улыбалась, ловя каждый звук.

— Достаточно. Теперь повторяй за мной, — женщина в очках ритмично захлопала в ладоши.

Миша в точности воспроизвел ритм.

— Замечательно. Данные есть, слух хороший, хотя работать придется много. Приходите завтра к четырем. Будем лепить из тебя звезду, мальчик.

После прослушивания они праздновали свой первый триумф в кондитерской, заваленной пирожными и шариками мороженого. Они снова были в своем идеальном, защищенном мире. А дома Мишу всё еще ждала его лучшая игрушечная машинка…

Образ незнакомки упрямо не выходил у Миши из головы. Вспыхнувшее вдохновение заставило его вспомнить одну из своих самых первых, давно забытых песен. Он быстро подошел к музыкантам и на ходу набросал им мотив. Те понимающе кивнули, подхватывая мелодию.

Музыкант повернулся к микрофону и обратился к замершему залу:

— Спасибо вам, друзья, за этот теплый прием! Я счастлив провести этот вечер с вами. И сейчас, если вы не против, я хотел бы исполнить для вас песню, с которой когда-то всё начиналось.

Миша подходит к пианино, усаживается за инструмент, начинает играть. Пианино звучит тихо, вкрадчиво, отдельными глубокими нотами. Миша поет почти шепотом, близко к микрофону.

Минутный сбой в толпе вокзала,

Случайный шаг, безумный взгляд…

Ты ничего мне не сказала,

Но стрелки бросились назад.

Я много лет не верил в чудо,

И свой покой берёг, как мог.

Но ты взялась из ниоткуда —

И мир рассыпался у ног.

Музыка резко взрывается, клавиши бьют частым, пульсирующим ритмом. Голос взлетает на высокие ноты, переходя на крик души.

Стадион начал медленно раскачиваться в такт, тысячи экранов мобильных телефонов зажглись, превращая трибуны в звездное небо.

А за окном — чужие крыши,

И до рассвета — темнота!

Мой крик никто теперь не слышит,

Внутри осталась пустота.

Забыть глаза твои? Не знаю…

Заставить сердце замолчать?

Я по осколкам сна ступаю,

Учась по имени кричать…

Ритм пианино выравнивается, становится более размеренным, но сохраняет внутреннюю тревогу. Голос Миши становится трепетным, дрожащим.

Всего один вчерашний вечер,

Всего один звонок в ночи.

Зачем я шел к тебе навстречу?

О чувствах больше не молчи…

Твоя улыбка — словно порох,

Моя защита — как стекло.

Ворвалась шумно в этот город —

И всё, что было, унесло.

Инструмент выдает финальное, красивое и трагичное соло. Голос затихает вместе с аккордами.

Всего три дня… И жизнь пополам.

Вошла шутя.

И сдался сам.

Когда стихает последняя нота, Миша не просто убирает руки с клавиш — он застывает. Пальцы до сих пор хранят вибрацию струн, а в горле стоит сухой ком. Он мысленно переносится на двадцать лет назад в то самое лето, когда, купаясь в лучах любви набросал этот текст на обрывке тетрадного листка…

Охранник быстро отыскал женщину в толпе — приметы совпали идеально. Чтобы не привлекать лишнего внимания и прочно зафиксировать цель, он пристроился неподалеку и принялся демонстративно танцевать в такт музыке. На всякий случай он еще раз бегло оглядел сектор: других похожих платьев здесь точно не было. Поймав направление взгляда музыканта, охранник условным жестом махнул рукой — мол, всё в порядке, объект на мушке.

Миша всматривался в бушующий партер. Сквозь безжалостный, слепящий свет рампы это казалось невозможным, но вдруг его взгляд зацепился за яркое пятно крупных розовых цветов. К горлу мгновенно подступил удушливый ком. Не прерывая песни, он продолжал петь, глядя теперь только на неё. И в этот момент сцена стадиона внезапно растворилась. Из темноты памяти хлынули образы его первой, настоящей и — Боже, как давно это было — взаимной любви.

Они с Таней гуляют по старому парку. Миша обнимает её, прячет лицо в её пахнущие ветром волосы, покупает подтаявшее мороженое. Завтра — его первый серьезный тур. Ему до боли хочется забрать её с собой, но Таня не может бросить институт ради призрачного будущего в чужих городах.

Её голос срывается от набежавших слез. Порывы ветра треплют её пряди. Таня смотрит на него с такой безумной, вселенской нежностью, что Мише хочется утонуть в этом взгляде, но он трусливо отводит глаза в сторону.

— Прости, родная, мне пора на репетицию, — хрипло говорит он. — Завтра автобус. Я буду писать, клянусь. Буду звонить каждый день. Ну чего ты молчишь?

— Я люблю тебя, Миша.

— И я тебя. Но ты же понимаешь, я не могу сейчас всё бросить. Столько сил вложено. Я должен стать известным, должен пробиться! Поехали со мной? Места мало, но я отвоюю тебе пятачок в автобусе, потеснимся с ребятами.

— И что я там буду делать? — Таня грустно качает головой. — Путаться под ногами и мешать твоей карьере? Нет. Может быть, позже…

— Тань, ну перестань хмуриться, — он мягко касается её лица. — А то превратишься в ворчливую старуху.

— Мне страшно, Миша. Я очень волнуюсь.

— О чем? Всё будет супер, увидишь!

— Вдруг этот воздух сцены… Вдруг он тебя опьянит? И ты забудешь всё, что было здесь.

— Глупенькая, — Миша прижимает её к себе, сдерживая дрожь. — Сильнее, чем ты, меня ничто не опьянит. Ты — мой огонь. Мне будет безумно тебя не хватать.

Он целует её — отчаянно, взахлёб. А потом разворачивается и быстро уносится прочь, словно пытается убежать от собственного выбора.

Вспышка софита и плотная завеса сценического дыма безжалостно оборвали видение. Миша снова стоит на сцене, а многотысячный стадион послушно подпевает ему. Да, теперь у него было абсолютно всё: оглушительная слава, обожание толпы, миллионные контракты. Всё, кроме одной, самой важной вещи — взаимной любви. Он писал и пел исключительно о чувствах, но за кулисами его ждало лишь глухое, звенящее одиночество.

После гастролей Миша возвращается домой. Его встречает пустой, холодный, темный особняк. На безлюдной кухне белеет лаконичная записка от домработницы:

«Ужин в холодильнике. Разогрейте в микроволновке. На завтрак всё купила. Найдете там же».