© Каракова А., текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Соне.

Потому что больше всего на свете Джонатан любил летать.

Ричард Бах. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Часть первая. Обнимая ветер

Глава 1. Тот самый день

Три дня в неделю – во вторник, четверг и субботу – Саша с отцом тренировались на главной конюшне. Чтобы добраться туда, они минут двадцать плелись верхом вдоль шоссе. Саша на Габи обычно шагала впереди. Её капризная кобыла то и дело тянула усатую морду к обочине – в траву или к кустам. Приходилось постоянно контролировать уздечку – так, чтобы уши Габи «смотрели» прямо. Это раздражало. Отец держался на корпус позади. Он ехал, отпустив поводья, вольготно откинувшись в седле. Джонатан под ним переступал длинными ногами чётко по прямой, словно гвардеец Букингемского дворца во время смены караула.

Миновав заправку, Саша с отцом сворачивали вправо, на грунтовку, под свод берёзовой аллеи. Тут острее, чем животные, они чуяли свободу и пускали коней рысью.

За полем виднелась конюшня – зелёный забор, двускатные крыши корпусов с денниками, круглый, как пивной бочонок, деревянный манеж. Там их ждала Полина. Если они запаздывали, то скакали напрямую через поле. Осенью – по меже, клубящейся туманом, или буро-жёлтой стерне, присыпанной солью первого снега. Зимой – вспахивая рыхлый наст и поднимая колючие облака снежинок. Весной – по нагло-зелёным росткам озимых. А летом – по волнам душистого разнотравья, сшибая на галопе зонтики пижмы и метёлки иван-чая. К Полине опаздывать было нельзя. Она ведь не любитель какой-то, а настоящий тренер. Профессионал.

Для Саши это были важные дни – яркие, потные, острые. Хотя она и понимала – у неё так себе получается. Зычные вопли Полины «Нога! Пятку опусти! Где опять нога?!», отражаясь от свода манежа, возвращались гулким эхом и стояли в ушах до нового окрика: «Александра! Повод подбери!» Полина обычно стояла посреди манежа – невысокая, крепко сбитая. В обтягивающих лосинах и коричневом шлеме она была похожа на гриб-боровик. Отец не вмешивался в тренировки. Ободряюще кивал при случае, но больше был сосредоточен на Джонатане.

Саша боялась, что после очередной провальной тренировки папа скажет:

– Слушай, вдруг мама права? Зря я тебе этими конями голову морочу? А? Шуша? Давай рисовать попробуем? Или танцевать?

Но отец молчал. В его немоте не было ни разочарования, ни упрёка. Просто тема Сашиных спортивных достижений для него не существовала. Отец видел и понимал, что кони для Саши – смысл, радость, жизнь. Своим молчанием он как бы говорил: ну пусть так. Не всем же быть чемпионами.

С Полиной они занимались выездкой: крутили вольты, вышагивали диагонали по манежу от одной буквы-латиницы к другой, тренировали подъём-галоп, точку остановки. Галоп у Саши обычно получался не с той ноги. А заставить Габи стоять на месте вообще было нереально: кобыла сдавала задом, нервно крутя хвостом. Как в насмешку, Джонатан под папой был словно пластилин. Конь и наездник дышали в унисон, рысили в такт, а когда выполняли команду «стоп», замирали оба и даже не моргали.

– Вы с Джонатаном похожи на кентавра. Только чья-то башка лишняя, – смеясь, комментировала Полина.

Едва Джонику исполнилось семь лет, Полина начала настаивать на стартах. Она считала, что пара папа – Джонатан прекрасно покажет себя в выездке.

– Да ну! Зачем? – отмахивался папа. – Мы – конкуристы! Чего нам ходить по манежу туда-сюда? Мы с Джоником будем летать до неба!

– Ещё неизвестно, как он себя покажет! Ты на нём только начинаешь прыгать, – злилась Полина. – А на выездке вы 70 процентов возьмёте! Или около того.

Но отец упрямо мотал головой, совсем как Джонатан. Саша понимала: отчасти из-за неё. Папа не хотел стоять на пьедестале с золотым кубком, пока она сидит на трибунах как ни при чём. Кони – это было их общее, только их. И не надо было никаких медалек. Ни папе. Ни Саше.

Но было ещё одно: папа верил, что когда-нибудь Джонатан будет лучшим не в выездке, а в конкуре. Полина на эти предположения выдавала скептическое «пфф…».

– В конкурных конях главное – порода! Гены! – доказывала она. – А что твой Джонатан? Дворняга – он и есть дворняга!

– Вы как с ума сошли с этим конём! – возмущалась мама.

Если она была недовольна, то разговаривала восклицательными знаками.

– И ты, и Сашка – целый день на конюшне! По колено в навозе! Гадость какая! И что это даёт ребёнку?! Почему кони? Почему не бальные танцы, например?!

– Какие ещё танцы? Не надо никаких танцев! – пугалась Саша.

– Но это же эстетично! Музыка! Костюмы! Пластика тела! А ваш Джонатан и конюшня – одна грязь, пот и больше ничего!

Получалось, кроме папы, в Джонатана верила только Сашка. Они с отцом всегда были заодно.

Папа купил Джоника, когда поехал за другим конём.

– Захожу в манеж, – с детским восторгом рассказывал он. – Выводят такого красавца – мама дорогая! Мощный, здоровый! Богатырский конь. Ну, пока я на него сажусь… выскакивает из предманежника этот… коняга! Ни рожи, ни кожи. А зад поджарый, сухой. И ноги жилистые, длинные. За ним конюх бежит: стой, мол, зараза, куда?! А этот покрутил башкой, сориентировался – не глупый, значит. И как пошёл маршрут! Один! Без наездника! Просто потому, что в кайф! Потому что кровь бурлит! Потому что хочет прыгать!Я того богатыря даже смотреть не стал. Забираю этого! – говорю. – Сивку-Бурку! А хозяин-то обиделся, что я его так назвал. «Вовсе, – говорит, – его не так зовут. Сын мой вычитал. Что-то там про чайку, которая летала выше всех». Я спрашиваю: «Джонатан Ливингстон?» И тут Джоник как вскинется! И ко мне! Я его по холке треплю и чувствую – мой! Ну, точно – мой конь! А хозяин его бывший смотрит удивлённо и говорит: угадали. Только попроще, как положено. Две буквы в имени от отца – Динара, одна от матери – Назаретты. Так что зовут его одним словом – Джонатан.

Смешно сказать, но Джоник с папой были внешне похожи: широкие плечи-круп, поджарый зад, длинные жилистые ноги. Худые и сильные, как натянутые струны, икры. Даже цвет папиной шевелюры и конской гривы – тёмный с медным отливом – почти совпадал. Гнедая масть.

– В прошлой жизни Джонатан был моим братом-близнецом, – шутил папа. Потом призадумывался и добавлял: – А может, я – его.

Конюшня, где стоял Джонатан, была небольшой и небогатой. Никаких тебе кафе, раздевалок, беговых дорожек для коней, ультрафиолетовых ламп и бассейнов. Дощатый сарай с земляным полом, поделённый на денники небрежно струганными досками. За порогом конюшни – огороженный кривыми брусьями плац. Луг, сбегающий в долину. Синее небо до горизонта.

Три дня в неделю – в среду, пятницу и воскресенье – папа с Сашкой занимались конкуром. Устанавливали препятствия – пару чухонцев, систему. И прыгали. И если есть на свете счастье – это было оно. Развернуть коня на препятствие. Постановление. Прыжок! Если по вторникам, четвергам и субботам они вкалывали на тренировках с Полиной, то в остальные дни оба летали!

Джонатан в холке – сто семьдесят девять сантиметров. И вот он отталкивается и прыгает на метр выше! На целый метр! В прыжке у коня есть такое свойство – зависать. На миг, на сотую долю секунды, но застывать в воздухе вместе с всадником. И этот миг… Кто испытал хоть раз, вряд ли забудет.

У них был ещё один способ «приключиться», как называл это папа. Он вообще любил по-своему использовать слова, придавая им новый смысл.

Летом, когда было время и позволяла погода, они возвращались из главной конюшни не коротким «верхним» путём вдоль шоссе. А низом, по берегу моря.

– Не закатить ли нам гастроль имени Петрова-Водкина? – всегда неожиданно, на развилке спрашивал отец.

– Да-а! – радостно вопила Сашка.

– «Закатывать» в данном случае – от слова «закат»! – каламбурил папа, сворачивая к заливу. – Даёшь купание красного меня!

Они кружили по узким тропинкам, спускаясь к морю тряской рысью. Когда выходили на побережье, кони вставали как вкопанные, фыркали и мотали головами. Вокруг было столько воздуха, неба и воды, что даже Сашка дурела.

– Что, погнали?! – спрашивал отец.

– Погнали! – отзывалась Саша и первой поднимала Габи в галоп. Как обычно, не с той ноги.

…В тот вечер, который снится Саше два года, они как раз «закатывали гастроль». Спустились к морю и обнаружили, что солнце уже упало за горизонт, оставив после себя полыхающее пурпурное небо и розовый отблеск на тёмной воде, который катился к берегу ленивой длинной волной.

Сашка с папой пришпорили коней и помчались вдоль воды. Из-под копыт летели брызги – тёмно-красные в отсветах заката, похожие на зёрна граната. Отец бросил поводья и раскинул руки, обнимая ветер.

– Давай, Шуша! – кричал он. – Не дрейфь! Отпусти повод, не бойся!

Но Саша боялась. Мало ли что придёт Габи в голову? А вдруг испугается? Или понесёт? И повод не отпускала.

Они летели вперёд, обгоняя друг друга. Отец поддавался Сашке и отставал. Она сейчас это понимает. А тогда – нет.

– Ну, что? Кто теперь первый?!

– Я! – кричал отец, обгоняя.

– Нет, я!

Саша, не оглядываясь, вырвалась вперёд.

– А сейчас?! Скажи, па!

Отец не отвечает. Тишина за спиной бьёт ознобом по затылку. Саша оборачивается. Отца нигде нет.

Саша цепенеет, натягивая поводья. Они с Габи топчутся на месте, озираясь. Кругом темно, как будто над заливом опрокинули банку чернил.

– Папа, ты где? Па-ап?!

Вдруг из тьмы появляются кони – страшные, с выпученными от ужаса белками глаз, с чёрными дырами оскаленных ртов, с гривами, стоящими дыбом.

Бешеные кони мчатся на Сашу. Всё ближе и ближе. Яростно. Неотвратимо.

Отовсюду слышен оглушительный треск пожара. За крупами коней пляшут языки пламени, искрят бенгальскими огнями. Саша орёт:

– Па-а-па-а!

…И просыпается.

Мама нежно, но решительно трясла её за плечо.

– Саша, Сашенька, очнись!

Как всегда, после кошмарного сна Сашка повисла у мамы на шее. Та в ответ крепко схватила её в охапку. Они баюкали друг друга, качаясь в темноте, как два болванчика, заговаривая свои страхи, заглушая боль.

– Всё будет хорошо, мой заяц… – шептала мама на ухо Саше. – Когда-нибудь всё исправится, всё забудется, всё наладится и станет хорошо.

Саша слушала и не верила:

–Я знаю, что папы нет. Но я не могу понять, что его больше не будет. Никогда.

Глава 2. Другая жизнь

За два года, прошедшие со смерти отца, Саша сильно изменилась. Дело не в том, что она выросла и похудела, стала угрюмой, угловатой и постриглась. Это нормально для ребёнка тринадцати лет. И уж совсем не в том, что она сменила яркие свитера и смешные шапки с помпонами на тёмные безразмерные толстовки с капюшоном. Оглянитесь на улице – вы непременно увидите такого подростка: капюшон натянут на глаза, в ушах – наушники. Главное – Саша перестала смеяться. Совсем. Только Ба удавалось иногда выдавить из неё подобие улыбки. Потому что Ба… это Ба!

Теперь Саша с мамой жили в большом городе в огромной квартире. Всё здесь было такое профессорское: стеллажи с книгами под потолок, абажур, дубовый буфет и кресло-качалка в гостиной, картины на стенах. С портрета на Сашу взирал строгий дядечка с прозрачными глазами. Портрет писал известный художник, друг семьи. Саша его никогда не видела, поскольку к моменту её рождения и знаменитый художник, и профессор покинули эту квартиру, улицу, город, этот мир. В наследство от деда Саше достался фамильный тонкий нос и светло-серые глаза.

Дед с Ба прожили вместе тридцать лет и три года. Хорошо, не умерли в один день. Учитывая характер Ба, который мама называет несносным, дед продержался довольно долго.

Присутствие в квартире Ба угадывалось по весёлому сумасшествию, следы которого можно было обнаружить где угодно. Вот как обыкновенно люди убирают на лето зимние вещи? Вешают пуховики и пальто в дальний угол шкафа или складывают в чемоданы с лавандой. Но этот вариант не для Ба. С наступлением тепла она делала Зимнего человека: тело из нескольких курток и пальто, голову из шапок и шарфов, ноги из штанов, вдетых друг в друга… Пережидать летнюю жару Зимний человек мог где придётся. Саша познакомилась с ним, когда пыталась достать закатившийся наушник из-под своей кровати. Было всерьёз жутко и немного весело.

Или что означает набор игрушечных кастрюль в посудном шкафу? Обнаружив его, Саша всё собиралась выяснить у Ба – зачем он нужен? Но забывала. Однажды, придя из школы, она застала бабушку за странным занятием. Ба кромсала в пыль куцую веточку укропа, водрузив на нос две пары очков. На кукольной сковороде не больше кофейного блюдца шкворчали стружки моркови и лука. А в кастрюле объёмом с чайную кружку плавали кубики картошки, похожие на крошечные детали лего, и фрикадельки размером с горох.

– Ба, что ты делаешь? Зачем? – удивилась Саша.

– Варю мини-суп, – невозмутимо ответила она. – Учусь придавать значение мелочам. Красота всех цветов мира – в одном цветке, – так считают японцы. А я считаю…

Ба двумя пальцами сняла кукольную сковородку с конфорки, чтобы переложить зажарку в игрушечную кастрюлю.

– Ну? – не выдержала Саша.

– Что вкус хорошего супа – в одной ложке. Или даже капле. А быть может – в молекуле, которой не видно.

– Кому нужен суп, которого не видно?

Ба утопила в кастрюльке укроп и крохотный лавровый лист. Она не торопилась отвечать, сосредоточенно мешая суп чайной ложечкой.

– Мне.

Она навострила на Сашу хитрый глаз.

– По-моему, я изобрела отличный способ превратить заурядное в невероятное! Ты не находишь?

Сашка часто не понимала Ба. Но всегда ждала от неё чего-то такого. Нереального. Неожиданного. Как будто Ба была иллюзионистом, способным в любой момент достать кролика из шляпы, кастрюли, откуда угодно.

Мини-суп, между прочим, получился отменный. Возможно, потому, что Саша, следуя совету Ба, ела его из старинной фарфоровой чашки серебряной чайной ложечкой.

Теперь она ищет по всей квартире и находит «художества» Ба – так называет это мама. Однажды Саша «зависла» перед портретом деда. Она точно знала – здесь что-то должно быть. И нашла! В левом нижнем углу картины – партию в крестики-нолики, едва заметно процарапанную иголкой.