Глава 1

Рассвет на кладбище всегда особенный. Тихий, таинственный. А с первым снежком тут становится так тихо, что хруст снега под подошвами оглушает, будто вместо протекторов итальянских ботинок из тонкой кожи гусеницы трактора касаются земли. Редкое карканье ворон прорезает утреннюю мглу тревожной сиреной. По теплу тут хоть птички лесные чирикают, а сейчас как-то даже неуютно.

И холодно тут, конечно. Холоднее, чем в городе. Будто под землю уходишь к тем, кто уже там.

Лица с памятников смотрят с укором. Будто я виноват, что жив, а она нет.

Из тёмной вечнозелёной массы дальнего ельника как будто кто-то наблюдает. Живой, мёртвый ли, неизвестно. Есть тут волки или нет, Бог его знает. Может, и есть. А может, бесплотные не упокоенные тени бродят там и всё ещё чего-то хотят от живых.

Я давно ничего не отрицаю. В виду многих событий в моей жизни я больше не сухой материалист, но и не мистик. Я уяснил для себя, что в этом мире возможно всё.

Спокойствия. Мы все хотим спокойствия. И живые, и мёртвые.

— Ну привет, родная. Прости, что стал реже приезжать. Работа…

Работа. Зачем она мне эта работа? Так, на автомате, чтобы хоть чем-то заниматься. Чтоб было на что есть, на что спать. Жизнь, она штука не бесплатная. И очень драгоценная.

На меня безмолвно смотрело высеченное на камне фото жены и младенца. Которого я даже на руках не успел подержать.

Бардина Марина Владимировна «1986-2020»

Бардин Максим Ростиславович «2020-2020»

Последние три года я думал лишь о том, почему меня не было с ней тогда. Почему Маринка поехала на консультацию в роддом без меня. Села за руль и поехала. Просто. Как всегда. Она даже с огромным животом продолжала ездить за рулём. А я, как каблук последний, ничего ей не запрещал.

Если б я был с ней, то сел бы за руль сам, и вылетевшая на встречку фура с уснувшим водителем отправила бы меня на небеса на месте. А Маринка… Может быть выжила бы, но малыш вряд ли. Но как бы она жила потом с этим?

Лучше бы тогда все вместе.

А ещё лучше, не пускать бы её вообще за руль. Ни в тот день и ни в какие другие дни.

Кладу букет белых роз на плиту, убираю старые засохшие цветы.

Давненько не был. Раньше цветы вянуть не успевали, не то, что сохнуть.

Телефон гудит в кармане. Я всегда ставлю его на виброрежим, когда еду на встречу с семьёй.

— Рос, ты скоро? У нас сегодня форс с бетоном. Кирюха нашёл каких-то лохов на подряд, не справляются с объёмами.

— Кирюха накосячил, пусть и разбирается. Чтоб сегодня был бетон. У нас целый список резервных поставщиков, у Ольги пусть возьмёт. Три шкуры с него сдеру, достал он меня, — грубо обрываю нытьё зама.

Сердобольный ты наш, за всех готов запрячься, всем помочь, каждому жопу прикрыть. Мать Тереза местного разлива. Не хватает Славке жёсткости, но зато порвётся на лоскуты и сделает, ответственный, честный. Таких мало осталось.

Я пока ещё живой, мне тридцать семь, сорокет машет мне из-за угла красной тряпкой. Никак эта старуха с косой не настигнет меня. Потому пора ехать.

У меня одни люди зарплату ждут, семьи кормить им надо, вторые люди ждут, когда мы дом достроим, чтоб въехать в свою новостройку и опять же обживаться, семью взращивать. Порой так загружен, что до горшка не сходить, не то, что сюда ездить, на кладбище у посёлка Новосемейкино, далеко за город. У Маринки тут малая Родина, все близкие лежат рядком.

Поглубже натягиваю капюшон, топаю через белые воротца прочь. На мне одна толстовка да жилетка, пора куртку зимнюю доставать с антресолей, да неохота. Промёрзнуть до костей и помереть от какой-нибудь болячки мне не страшно. Наверное, поэтому меня ни одна зараза не берёт.

Есть такой закон Гамперсона — теория, согласно которой вероятность достижения поставленной задачи имеет обратную зависимость от силы желания: чем сильнее человек чего-то хочет, тем меньше у него шансов это получить. В моём случае это всегда работает.

На обочине, недалеко от моего чёрного «Крузака», стоит голубая «Омода». Изящная дамская машинка, несмотря на то что позиционируется как внедорожник. Вдоль кромки снега и грязи идёт молодая девушка. Хотя, кто их теперь знает с этими косметологами, настолько ли она молодая, как кажется на первый взгляд.

На лицо вроде девушка, а глаза взрослой женщины, повидавшей жизнь. Идёт она туда же откуда я только вышел. В руках у неё букет алых роз.

Она не смотрит на меня, как не смотрят друг на друга те, кто приходит в место своей скорби. Потому что смотрят они обычно не вокруг и не на кого-то, а внутрь себя. А я вот почему-то посмотрел.

Волосы у неё светлые, пальто по-осеннему тонкое, красное, как розы в её руках. Яркое пятно в кромешной мгле этого печального места. Лицо бледное, бескоровное, миловидное, но невыразительное. Как будто выпитое горем.

Её горе ещё остро. Не так давно похоронила кого-то. Сколько я таких перевидал за эти три года, как я хожу сюда также часто, как на работу. Научился определять, кто хлебнул горя на днях, а кто на родительские ездит раз в год.

Она подходит ближе, я уступаю ей тонкую, едва вытоптанную тропинку, отхожу чуть дальше, к лесу, в снег. Она смотрит себе под ноги, прячется в свой горестный кокон всё глубже. Я чувствую запах сладких духов. Девичьих. Вдыхаю его полной грудью.

Я три года не спал с женщинами. Никого не подпускал к себе ни на раз, ни на два. Не хотелось никого и ничего. Память о любимой жене связала меня по рукам и ногам, стреножила меня, отправила в долгую кому всю физиологию.

А сейчас мне этот запах дурью бьёт по башке, я аж оборачиваюсь ей вслед.

Просто женщина. Ладненькая, но ничего особенного.

А по кончикам пальцев ток бежит, и этот давно забытый охотничий азарт просыпается жаром в ширинке джинсов.

Встаю возле своего «Лэнд Крузера», жму на автозапуск. Сбрасываю капюшон с головы, смотрю на небо, вдыхаю свежий колючий воздух, с примесью выбросов и мороза. Мелкий снег белой крупой сыплет мне на макушку, тает на отросшей бороде, в которой торчат одинокие седые волоски. Маринка бородатых не любила, брился я только ради неё. А сейчас мне плевать. Выбрасываю из головы все эти межполовые волнения, сажусь за руль.

Ещё час в пробках ехать по этим дорогам подмороженным...

Глава 2

— Всё! Разводимся. Достало всё.

Валера злобно кидает папки на стол и падает на диван, запрокидывает голову. Долго смотрит в потолок, водит по нему глазами, кусает губы. Он всегда так делает, когда принимает какое-нибудь судьбоносное решение.

До меня смысл слова «разводимся» доходит не сразу.

У меня этого слова в обиходе нет. Слово это к нашей с Валерой паре никак не применяется, хоть так его крути, хоть эдак. Не можем мы развестись, не бывает такого.

Мы с ним с детства знакомы, наши родители дружили, отцы вели дела с юной молодости, пришедшей на девяностые. Дела вели разные, поэтому отца Валеры не стало уже очень давно, ещё в начале «нулевых», когда заказными убийствами часто решались многие вопросы.

Едва ли не с рождения нас женихали и невестили, у меня, можно сказать, и выбора-то не было никогда, и мысли никакой другой. Да и у него тоже. А сейчас, когда я полгода назад отца похоронила и совсем недавно мать, это слово «разводимся» как будто из другого языка мне слышится…

— Валера…

— Управление твой отец на мне оставил по завещанию. Я тебе часть операционной прибыли буду переводить, сколько смогу, пока не выкуплю твою долю. Время надо саккумулировать средства. Много на его лечение было надёргано.

Он говорит это с таким пренебрежением, с такой деловой холодностью, что я своим ушам не верю.

Отец два года боролся с раком. И почти победил. Деньги само собой уходили немалые и брали мы их отовсюду, откуда могли. Мы продали, что могли, картины у папы были дорогие, машины, гаражи — всё ушло. В фондах благотворительных нам помогали, знакомые папы, друзья, и с бизнеса само собой забирали. Ездили заграницу, сделали пересадку костного мозга, молились, чтобы всё прошло успешно. Всё и прошло успешно.

Пока его не нашли мёртвым прямо в сердце его бизнеса — в тёмном коридоре многоэтажного гаражного комплекса.

Мама не выдержала горя, умерла ровно через месяц после похорон отца. Как выжила я, неизвестно. Убийство не раскрыли — гаражи были построены в девяносто третьем, там камер толком нет, охранных систем никаких, один забулдыга-сторож в будке, вечно пьяный и сонный, не с кого было спросить.

То, что это было убийство, сомнений не было. Гематомы были не от падения и асфиксия не от внезапного изменения показателей давления. Но следователь дело закрыл, внезапно и быстро. У меня не нашлось времени и сил обращаться в другие инстанции для возобновления дела. Мне нужно было немного времени.

И немного поддержки.

Валера был мои столпом, моей опорой все эти тяжелейшие годы. Я так его любила, так рассчитывала на него. Он всегда со мной был, как была со мной нога или рука. Единственная постоянная величина в моей жизни.

— Я устал. Ида, я реально задолбался.

Я молчу, жду, когда он развеет весь тот туман, который навёл.

Я верю, что он просто психанул и сорвался. Как много раз хотелось сорваться мне.

Когда папа заболел, нас с мамой не стало, мы растворились в борьбе, заботах, поисках. Валера работал, чтобы всё это было на что оплачивать. Я понимаю, как он устал. И как устала я.

Но это «разводимся». Этого «разводимся» не должно звучать в нашей семье.

Нет, я отказываюсь это слышать.

— Мы три года не живём, а существуем, Ида. Я не могу так больше. Я жить хочу.

Он резко сгибается пополам, кладёт голову на кулаки, потом поднимает на меня взгляд, полный влаги. Глаза у него красные, вокруг светло-серой радужки узоры из лопнувших сосудов.

— Я тоже…

Я тоже хочу жить, но порой наше «хочу» не совпадает с реалиями.

— Нет! Ты вместе с отцом умирала! Ты на себя давно в зеркало смотрела, Ида?! Я всё понимаю, всё понимаю, да! Но и ты меня пойми! — он резко поднимается и бродит из угла в угол по комнате, ерошит волосы. — Он умер полгода назад, но вы с тёщей как будто вместе с ним… Когда-то надо успокаиваться уже! Видишь, до чего это мать твою довело?!

— У тебя кто-то есть, Валер? — шепчу я, допуская страшную догадку.

— Когда мне кого-то заводить? Когда мне, Ида?! Я забыл, когда в последний раз в тебя заходил. Как у тебя грудь выглядит уже не помню!

— Они же тебя, как родного сына растили…

Мои мама и папа после смерти Валериного отца стали ему второй семьёй. Но не стали родными, раз всё так.

— Да знаю я! Знаю! Знаю! Знаю, каким козлом буду после этого! Но если такова цена, я её заплачу.

Валера кричит и руками машет, смотрит на меня бешеными чужими глазами. Эта бесконечная гонка со смертью отдалила нас безвозвратно.

— Дом будем продавать, поделим честно. Купим по квартире себе. Я тебе выберу нормальную, помогу. И всё. Дальше каждый сам по себе.

Он достаёт наш чемодан. Чемодан, с которым мы в последний раз выезжали в отпуск года четыре назад. Весь пыльный, пустой, ненужный. Забытый. Потому что все эти годы отпуск нам только снился.

— Отец твой хапуга был тот ещё. Вот и ударила его карма по темечку. И всё, что заработал, всё в могилу и унёс, — со злостью выплёвывает он.

Все эти годы Валера ждал, когда же всё это закончится. Не дождался. Не дотерпел.

— Тебе тридцать лет, Ида, ты уже не ребёнок плакать по маме с папой. А я устал тебе их заменять.

Валера наполняет чемодан доверху — вещи у него дорогие, брендовые, из натуральных материалов, другого он не признавал — и хлопает дверью спальни.

Я слышу, как отъезжает его чёрный «Хюндай».

Наверное, он не простил отца и за то, что ему пришлось пересесть с «Мерседеса» на бэушного корейца.

Вот так заканчивается жизнь и начинается пропасть.

Глава 3

Череда одинаковых дней и пустых бессонных ночей становится частью меня.

Когда забываешься только под утро, а просыпаешься от собственных криков, потому что даже этот несчастный час сна не обходится без кошмаров.

Папа не особенно хотел, чтобы я работала. Мама не работала ни дня в своей жизни после того, как вышла за папу. И папа считал, что это правильно. Что так надо. Только не учёл того, что все мы смертные. И что одинокая безработная вдова почти обречена. Вот мама и ушла следом. Потому что без папы для неё не было в этом мире места.

Я выучилась на экономиста и изучала оценку недвижимости, недолго поработала риэлтором, потом помогала папе и Валере с делами бизнеса. В основном бумажки, отчёты, оценка. Где-то была на подхвате: что-то купить, заказать, забрать, подготовить.

Семейный бизнес и домашний маркетинг часто недооценивают. Все эти дела поглощали моё время, у меня не было возможности куда-то устроиться и заниматься чем-то заниматься отдельно от семьи.

Папина болезнь оставила нам полупустые счета и шатко-валко развивающийся бизнес — гаражные комплексы. Многоэтажные муравейники на окраинах города, дешёвые и неудобные, до которых надо ещё добраться на автобусе, чтобы машину забрать или отремонтировать на эстакаде.

Это не те гаражи, которые сейчас роют под каждым новостроем, а потом продают собственникам квартир по цене добротной студии чуть дальше от центра. Этим гаражам больше тридцати лет и для тех, у кого финансы не бьют ключом, настоящее спасение. Там же в этих боксах живут своей жизнью мастерские по ремонту, шиномонтажки, автомойки, мелкие магазинчики запчастей.

В каких-то комплексах, где формой правления был ГСК, папа был председателем правления, а также собственников нескольких боксов, в которых развивался мелкий бизнес. Ему платили аренду, он распоряжался членскими взносами. Где-то в его собственности была земля и там аренда была значительно жирнее.

Когда-то у папы были крепкие связи с застройщиками, он выкупал по целому этажу подземной парковке на этапе котлована очередной новостройки, потом перепродавал собственникам квартир с наценкой под двести процентов. Договорнячки и откаты были обычным делом. Жили мы все «кучеряво», как любил говорить папа. А потом он заболел.

После маминой смерти я оказалась наследницей родительского дома, который с каждым месяцем превращался в пассив и копил долги за коммуналку. Стоило бы его продать, но рука не поднималась, да и в наследство мне вступать только через два месяца — дом был записан на неё, а не отца.

Когда папа заболел, то наотрез отказался продавать их с мамой дом на Просеках, и наш тоже продавать запретил, хотя я предлагала. Валера вот только ничего тогда не сказал. Лишаться небольшого, но добротного, современного кирпичного особнячка на берегу Волги, он, конечно, желанием не горел. Но машину всё-таки продал, скрепя сердце. Выручил он с этого «Мерса» шесть миллионов, на два купил «Хендай», чтобы быть мобильным, а остальное вложил на лечение.

Сейчас я брожу по нему и вдыхаю запах пустоты и почему-то гнилостности. Так пахнет изжившая себя любовь. Любовь, погибшая под гнётом трудностей.

Валера словно ждал, когда всё закончится, чтобы с более-менее чистой совестью уйти.

Уйти, пережив рядом со мной самое страшное. А когда всё самое страшное уже произошло, отойти, отпустить мою руку, оголить мою спину.

Позволить мне стать взрослой.

Мы становимся взрослыми, когда умирают наши родители.

И становимся сильными и независимыми, когда предают любимые.

Валера общался со мной только формально, скидывал варианты квартир, спрашивал, какие районы мне подойдут. Предлагал пригороды, чтобы сэкономить средства и отдать мне отступы не только квартирой, но и деньгами.

Я отказывалась. Меня тянуло в центр, где непрекращающиеся пробки создавали иллюзию жизни.

Пусть жизнь будет хотя бы за окнами, если не внутри моей квартиры.

Ко мне приходили потенциальные покупатели на наш с Валерой дом, и я, как робот, водила их по комнатам, даже не пытаясь изобразить подобие дружелюбия. Это была не моя цель, а цель Валеры.

Это был его развод, а не мой.

Я застыла, как насекомое в янтаре, и совершенно не желала двигаться. Ни физически, ни по жизни.

Мне даже не пришлось никуда ехать, чтобы подавать на развод. Все документы мне прислали курьером.

Я больше не Ида Филиппова. Я снова Ида Рейнгольд, по папе. Пусть со мной останется хотя бы его фамилия.