Глава 1

Рассвет на кладбище всегда особенный. Тихий, таинственный. А с первым снежком тут становится так тихо, что хруст снега под подошвами оглушает, будто вместо протекторов итальянских ботинок из тонкой кожи гусеницы трактора касаются земли. Редкое карканье ворон прорезает утреннюю мглу тревожной сиреной. По теплу тут хоть птички лесные чирикают, а сейчас как-то даже неуютно.

И холодно тут, конечно. Холоднее, чем в городе. Будто под землю уходишь к тем, кто уже там.

Лица с памятников смотрят с укором. Будто я виноват, что жив, а она нет.

Из тёмной вечнозелёной массы дальнего ельника как будто кто-то наблюдает. Живой, мёртвый ли, неизвестно. Есть тут волки или нет, Бог его знает. Может, и есть. А может, бесплотные не упокоенные тени бродят там и всё ещё чего-то хотят от живых.

Я давно ничего не отрицаю. В виду многих событий в моей жизни я больше не сухой материалист, но и не мистик. Я уяснил для себя, что в этом мире возможно всё.

Спокойствия. Мы все хотим спокойствия. И живые, и мёртвые.

— Ну привет, родная. Прости, что стал реже приезжать. Работа…

Работа. Зачем она мне эта работа? Так, на автомате, чтобы хоть чем-то заниматься. Чтоб было на что есть, на что спать. Жизнь, она штука не бесплатная. И очень драгоценная.

На меня безмолвно смотрело высеченное на камне фото жены и младенца. Которого я даже на руках не успел подержать.

Бардина Марина Владимировна «1986-2020»

Бардин Максим Ростиславович «2020-2020»

Последние три года я думал лишь о том, почему меня не было с ней тогда. Почему Маринка поехала на консультацию в роддом без меня. Села за руль и поехала. Просто. Как всегда. Она даже с огромным животом продолжала ездить за рулём. А я, как каблук последний, ничего ей не запрещал.

Если б я был с ней, то сел бы за руль сам, и вылетевшая на встречку фура с уснувшим водителем отправила бы меня на небеса на месте. А Маринка… Может быть выжила бы, но малыш вряд ли. Но как бы она жила потом с этим?

Лучше бы тогда все вместе.

А ещё лучше, не пускать бы её вообще за руль. Ни в тот день и ни в какие другие дни.

Кладу букет белых роз на плиту, убираю старые засохшие цветы.

Давненько не был. Раньше цветы вянуть не успевали, не то, что сохнуть.

Телефон гудит в кармане. Я всегда ставлю его на виброрежим, когда еду на встречу с семьёй.

— Рос, ты скоро? У нас сегодня форс с бетоном. Кирюха нашёл каких-то лохов на подряд, не справляются с объёмами.

— Кирюха накосячил, пусть и разбирается. Чтоб сегодня был бетон. У нас целый список резервных поставщиков, у Ольги пусть возьмёт. Три шкуры с него сдеру, достал он меня, — грубо обрываю нытьё зама.

Сердобольный ты наш, за всех готов запрячься, всем помочь, каждому жопу прикрыть. Мать Тереза местного разлива. Не хватает Славке жёсткости, но зато порвётся на лоскуты и сделает, ответственный, честный. Таких мало осталось.

Я пока ещё живой, мне тридцать семь, сорокет машет мне из-за угла красной тряпкой. Никак эта старуха с косой не настигнет меня. Потому пора ехать.

У меня одни люди зарплату ждут, семьи кормить им надо, вторые люди ждут, когда мы дом достроим, чтоб въехать в свою новостройку и опять же обживаться, семью взращивать. Порой так загружен, что до горшка не сходить, не то, что сюда ездить, на кладбище у посёлка Новосемейкино, далеко за город. У Маринки тут малая Родина, все близкие лежат рядком.

Поглубже натягиваю капюшон, топаю через белые воротца прочь. На мне одна толстовка да жилетка, пора куртку зимнюю доставать с антресолей, да неохота. Промёрзнуть до костей и помереть от какой-нибудь болячки мне не страшно. Наверное, поэтому меня ни одна зараза не берёт.

Есть такой закон Гамперсона — теория, согласно которой вероятность достижения поставленной задачи имеет обратную зависимость от силы желания: чем сильнее человек чего-то хочет, тем меньше у него шансов это получить. В моём случае это всегда работает.

На обочине, недалеко от моего чёрного «Крузака», стоит голубая «Омода». Изящная дамская машинка, несмотря на то что позиционируется как внедорожник. Вдоль кромки снега и грязи идёт молодая девушка. Хотя, кто их теперь знает с этими косметологами, настолько ли она молодая, как кажется на первый взгляд.

На лицо вроде девушка, а глаза взрослой женщины, повидавшей жизнь. Идёт она туда же откуда я только вышел. В руках у неё букет алых роз.

Она не смотрит на меня, как не смотрят друг на друга те, кто приходит в место своей скорби. Потому что смотрят они обычно не вокруг и не на кого-то, а внутрь себя. А я вот почему-то посмотрел.

Волосы у неё светлые, пальто по-осеннему тонкое, красное, как розы в её руках. Яркое пятно в кромешной мгле этого печального места. Лицо бледное, бескоровное, миловидное, но невыразительное. Как будто выпитое горем.

Её горе ещё остро. Не так давно похоронила кого-то. Сколько я таких перевидал за эти три года, как я хожу сюда также часто, как на работу. Научился определять, кто хлебнул горя на днях, а кто на родительские ездит раз в год.

Она подходит ближе, я уступаю ей тонкую, едва вытоптанную тропинку, отхожу чуть дальше, к лесу, в снег. Она смотрит себе под ноги, прячется в свой горестный кокон всё глубже. Я чувствую запах сладких духов. Девичьих. Вдыхаю его полной грудью.

Я три года не спал с женщинами. Никого не подпускал к себе ни на раз, ни на два. Не хотелось никого и ничего. Память о любимой жене связала меня по рукам и ногам, стреножила меня, отправила в долгую кому всю физиологию.

А сейчас мне этот запах дурью бьёт по башке, я аж оборачиваюсь ей вслед.

Просто женщина. Ладненькая, но ничего особенного.

А по кончикам пальцев ток бежит, и этот давно забытый охотничий азарт просыпается жаром в ширинке джинсов.

Встаю возле своего «Лэнд Крузера», жму на автозапуск. Сбрасываю капюшон с головы, смотрю на небо, вдыхаю свежий колючий воздух, с примесью выбросов и мороза. Мелкий снег белой крупой сыплет мне на макушку, тает на отросшей бороде, в которой торчат одинокие седые волоски. Маринка бородатых не любила, брился я только ради неё. А сейчас мне плевать. Выбрасываю из головы все эти межполовые волнения, сажусь за руль.

Ещё час в пробках ехать по этим дорогам подмороженным...