Глава 1

Воздух ворвался в лёгкие едкой гарью, спровоцировав новый приступ кашля, рвущего грудь изнутри. Слёзы, смешиваясь с копотью, жгли глаза, превращая мир в размытое месиво ужаса. Крики. Плач. Предсмертные хрипы. Они висели в раскалённом воздухе, сливаясь с грохотом рушащихся перекрытий и треском ненасытного пламени, пожиравшего мой дом, моё детство. Весь замок Асгертов был погребен под алым саваном огня.

Босые ноги скользили по полу, усеянному острыми осколками стекла – осколками разбитой жизни. Каждый шаг оставлял кровавый след. Сквозь пелену дыма и слёз я пробивалась к родительским покоям, перепрыгивая через рухнувшие, почерневшие балки, похожие на кости гигантского сожжённого зверя. Стены, некогда сиявшие гобеленами и резьбой, были покрыты сажей и глубокими трещинами. Окна зияли чёрными провалами, исторгая новые волны дыма.

Боль. Она горела в лёгких, как расплавленное стекло. Пылала в ступнях, изрезанных осколками. Но страх за них гнал меня вперёд. Я влетела в знакомый коридор – и наткнулась на закрытую дверь. Дверь моих родителей. Из-за неё доносились не крики, а душераздирающие вопли отца и жуткий, протяжный стон матери, обрывающийся на самой высокой ноте.

«НЕТ!» – хрип вырвался из пересохшего горла. Я бросилась на дубовую громадину двери, отчаянно налегая всем своим маленьким весом. Ноги скользили по чему-то липкому и тёплому – крови. Ладони коснулись железной вставки двери – резкая боль. Я отдернула их, увидев пузырящиеся волдыри на нежной коже. Кулачками, уже покрасневшими и все в саже, я забарабанила в дверь, крича их имена. Но горло было как наждачная бумага, выдавая лишь хриплый шёпот. И вдруг… тишина. Жуткая, всепоглощающая тишина за дверью смела хаос звуков. Мольбы, крики – всё стихло. Я опоздала.

«Легион! Артемис!» – мысль пронзила голову, ледяной иглой. Хотя бы их спасти! Я оттолкнулась от страшной двери, оставив на ней кровавые отпечатки маленьких ладоней, и побежала, спотыкаясь, к комнатам братьев. Руки, истерзанные о шершавый, раскалённый камень стен, оставляли на нём следы плоти. Некоторые волдыри лопнули, обнажая розовое мясо. Боль ослепляла, но ноги сами несли вперёд.

Треск. Неистовый, сухой. Дверь в покои братьев была объята пламенем. Я замерла, вглядываясь в адское сияние за её щелями. И вдруг она с грохотом распахнулась! Стена огня, живая и яростная, ринулась на меня, пожирая воздух. Жар обжег лицо, запах палёных волос ударил в нос. Я метнулась назад. Двери вдоль коридора взрывались одна за другой, из каждой вырывался новый огненный демон, отрезая пути к отступлению. Пламя смыкалось, как челюсти чудовища.

Я рванула к парадной лестнице, перепрыгивая через ступени, падая, царапая обожжённые колени. Гигантский зал с шестью колоннами. Некогда гордость Асгертов, а теперь – преддверие преисподней. Колонны пылали, как гигантские факелы, потолок дышал жаром и дымом. Огненные языки лизали гобелены, превращая гербы династии в пепел. Я проскочила сквозь этот котел, чувствуя, как плавится рубашка на спине.

Внутренний двор. Холодный ночной воздух ударил в лицо – короткая, обманчивая передышка. Ни души. Лишь горы обугленных тел и… они. Пять огненных силуэтов, стоящих неподвижно под гигантским Дубом Асгертов. Дуб, символ королевства, горел неестественным, чёрным пламенем, пожиравшим листву и кору, но оставлявшим ствол зловеще целым. Силуэты повернулись ко мне. И заговорили. Голосами отца. Матери. Легиона. Артемиса. И даже Джестис.

«Беги… Далеко… Сестра… Спаси…» – слова тонули в шипении чёрного пламени, в грохоте рушащегося замка, в звоне собственной крови в ушах. Но последние два ударили, как нож: «Оно близко».

Я оцепенела. Ноги стали ватными. Руки бессильно повисли. Нельзя было пошевелиться, нельзя было крикнуть. Можно было только смотреть. Смотреть, как чёрный дым, клубящийся над горящим Дубом, сгущается, формируясь в громадную, зыбкую фигуру. Бесформенную и вселяющую ужас. И в этой дымовой массе проступили глаза. Чёрно-фиолетовые, без белка, гипнотические пустоты, в которых горел лишь крошечный, яркий, сверкающий, первородный огонь в самом центре зрачков. Оно смотрело. Прямо на меня. И этот взгляд замораживал кровь, парализуя последнюю волю к бегству.

Я резко открыла глаза, мои руки, будто поленья в камине, горели ярким пламенем, моргнула, огонь исчез, его не было, это был сон. Но крики родных никуда не делись, они стояли в ушах. Рубашка промокла от пота, волосы спутанными прядями прилипли к вискам и шее. Сердце рвалось наружу в бешенном ритме. Я окинула комнату взглядом, никакого огня, копоти и дыма, лишь темнота, слегка освещённая лунным светом из большого окна. Выбираясь из измятой постели, я подошла к окну и открыла его, впуская холодный ночной воздух осени, пахнущий влажной листвой и землей после дождя.

Прогоняя образы из кошмара, я подошла к небольшому столику слева от окна. Возле красивого букета цветов из маминой оранжереи стоял серебряный кувшин с водой и кубок. Осушив два кубка, утоляя жажду и сухость в горле, больном от крика, я легла на сухую сторону кровати и попыталась уснуть. Этот кошмар преследует меня с самого детства. За столько лет я должна была бы к нему привыкнуть, но из раза в раз что-то в нём меняется: то расположение обезображенных тел, то мои действия или место, где я нахожусь. Неизменным остается внутренний двор с горящим Дубом, слова родных и ужасающие глаза.

***

Утром служанки дольше обычного трудились над моим образом: спутанные волосы после кошмара и ванны потребовали больше внимания, как и тёмные круги под глазами. Стоя перед зеркалом в гостиной своих покоев, ожидая прихода Джестис, моей фрейлины и лучшей подруги, я была благодарна Люсии и Марии за их проделанную работу.

Волосы, цвета пылающей меди и живого пламени, ниспадали тяжёлыми волнистыми прядями до середины спины. Левую прядь сдерживал искусной работы серебряный гребень, словно сплетённый из лунных лучей и усеянный крошечными изумрудами, мерцавшими, как глаза лесных духов из сказок. Гребень отводил волосы, открывая изящную линию скулы и ухо, украшенное длинной серебряной серьгой. Тонкое серебро спускалось каскадом, подобным бриллиантовой росе, увенчанной у мочки крупным, глубоким изумрудом.

Лицо, с фарфорово-светлой кожей, было усыпано россыпью золотистых веснушек, особенно заметных на переносице и щеках. Глаза, цветом весенней листвы, казалось, меняли оттенок с каждым поворотом головы – от яркого травянисто-зелёного до гипнотического изумрудно-чёрного.

Платье из ткани цвета молочной пены струилось по изящной, но не лишенной женственных изгибов фигуре, подчёркивая тонкую талию и плавные линии груди. Приталенный лиф с глубоким U-образным вырезом был отделан затейливым кружевом, напоминающим морозные узоры. Рукава, собранные в нежные фонарики на локтях, позволяли видеть тонкие запястья с серебряными браслетами, под стать гребню. Правая пола платья была аккуратно разрезана до середины бедра, обнажая стройную ногу и практичный кожаный ремень, туго обхватывающий бедро.

На ремне покоился серебряный кинжал, утяжелённый для метания клинок. Его рукоять, покрытая изысканной резьбой с узорами виноградной лозы, заканчивалась кабошоном из того же тёмного изумруда, что горел в ожерелье и серьге. Он лежал в набедренных ножнах не только как украшение, но и как предупреждение и обещание.

Высокая дубовая дверь открылась, в комнату лёгкой походкой впорхнула Джестис Крофтир. Отец Джестис – мастер Тобиас Крофтир – был выдающимся астрономом и инженером, создавшим королевству систему оборонительных маяков на Севере. Он погиб при испытании своего изобретения. А мать – Леди Сильвия Крофтир – была знатоком древних языков и часто помогала мужу. После его смерти они остались без средств, мой отец, благодарный за службу мастера Тобиаса, пожаловал его вдове небольшую пенсию и пригласил на работу в библиотеку, а восьмилетнюю Джестис определили во дворец, как «ровню по уму» для меня. Это была честь для Джестис и её матери – воспитываться рядом с наследницей, а позже стать её официальной компаньонкой и близкой подругой.

Густые, тёмные волосы Джестис, цвета воронова крыла, были уложены в сложную, но элегантную причёску с плетёными элементами и небольшими завитками у щёк, что добавляет лицу мягкости, отливающей на солнце глубоким синеватым цветом. Большие, выразительные глаза цвета тёплого ореха, по которым рассыпаны мелкие изумрудные крапинки, особенно заметны при ярком свете. Взгляд умный, внимательный, с лёгкой грустью в глубине. Ресницы длинные, тёмные. Светлая, гладкая кожа цвета слоновой кости, без веснушек, легко розовеет на морозе или от смущения. Овальное лицо с изящным подбородком. Высокие, но мягкие скулы. Аккуратный прямой нос. Губы естественного розового оттенка, чуть полнее нижней, придают лицу трогательную беззащитность.

Красивое полуприталенное платье из тёмно-синего бархата, с закрытой линией декольте и длинными рукавами со скромной серебряной вышивкой, подчёркивало её стройную фигуру. На первый взгляд она была воплощением ангельской скромности и спокойствия: все её движения были плавными и грациозными, а поступь тихой, будто она всегда ходила по лесному мху. Но наедине с принцессой она могла расслабиться, рассказать все слухи, долетавшие до её чутких ушей, делиться тревогами или обсуждать потенциальных назойливых женихов, которых Джестис отваживала от меня во время приемов.

– Доброе утро, Рин, – говорит Джестис, подходя ко мне и беря за руку. Её приветливое лицо меняется на обеспокоенное.

– Снова эти кошмары?

– Как ты…– начала я, но она перебила меня.

– Слишком много пудры, – хихикнула Джестис. – Люсия хорошо постаралась, но каждый раз, когда на тебе такое количество косметики, легко понять его причины.

– Да, верно, – со вздохом сказала я, поворачиваясь к окну, всматриваясь в даль, – Очередной огонь, крики, паника. Дуб. И глаза… Джестис, я уже ненавижу эти глаза и свою слабость перед ними. Я хочу что-то сделать, но стоит мне посмотреть на них, я замираю как вкопанная.

– Это просто дурной сон, Рин, – она обхватила меня руками сзади и положила подбородок мне на плечо. – Я за тебя переживаю, ты продолжаешь пить успокоительное на ночь?

– Да, конечно, – я склонила голову, касаясь её виска, и тихо добавила. – Как видишь, не сильно помогает.

В дверь покоев постучали. Джестис разжала объятия и отступила на шаг от меня, опустив руки вдоль тела и выпрямив аристократическую спину. Я разрешила войти. Молодой гвардеец, примерно моего возраста, который охранял мои покои, вошёл, низко поклонившись. Светлые волосы, сверху были длиннее, чем по бокам и на затылке, лёгкой волной нависали над его лбом.

– Доброе утро, принцесса Эларинн, – произнёс гвардеец, выпрямляясь. – Все уже собрались в парадной столовой, Вас ожидают.

– Благодарю, Ролан, мы уже идем, – я кивнула и направилась к дверям.

Мы вышли в широкий, залитый светом коридор. Воздух здесь был прохладным и неподвижным, пахло полированным камнем и едва уловимыми нотами воска. По стенам, словно застывшие звёзды, горели небольшие лампы – изящные бронзовые чаши, где мерцали и переливались самоцветы-светильники: сапфировые сияли холодным голубым, топазовые – тёплым золотом, изумрудные отбрасывали на мрамор призрачно-зелёные блики. Их мягкий, но уверенный свет превращал гладкий пол из светлого мрамора в настоящее белое зеркало, в котором двоились наши отражения и скользящие тени слуг. Каждый наш шаг отдавался тихим, но четким эхом под высокими сводами.

Дойдя до конца, мы свернули направо – и перед нами развернулась парадная лестница. Она была застелена толстым тёмно-зелёным ковром, цвета королевского герба, его ворс глушил наши шаги. Лестница уходила вниз двумя широкими маршами, разделенными массивными каменными балюстрадами, украшенными резными дубовыми листьями и желудями – символами династии. Гвардейцы в синих с серебром мундирах, стоявшие у перил, замерли, как изваяния, склонив головы в почтительном поклоне. Придворные в шелках и бархате, застигнутые нашею процессией, поспешно приседали в глубоких реверансах, их взгляды – любопытные, почтительные, оценивающие – скользили по нам, особенно по мне. Я чувствовала их внимание, как лёгкое покалывание на коже, и старалась держать голову высоко, подражая отточенной уверенности матери.

Спустившись, мы ступили в сердце замка – Гербовый Зал. Его размеры восхищали: высокий, двухсветный, он уходил ввысь, теряясь в полумраке сводов. Воздух здесь был другим – прохладнее, пахло старым деревом, пылью веков и слабым ароматом ладана, что курился где-то в нишах. По обе стороны, словно древние стражи, выстроились семиметровые деревянные колонны. Каждая была уникальным шедевром резца: на одних, как на страницах гигантских книг, были вырезаны батальные сцены прошлых веков – всадники с копьями, осады замков, триумфальные шествия. На других оживала флора и фауна королевства: причудливые виноградные лозы с тяжёлыми гроздьями оплетали стволы, меж листьев прятались резные белки и птицы, у подножия каменели в вечной охоте волки и олени. Свет из высоких стрельчатых окон падал узкими пыльными лучами, выхватывая из полумрака то гордый профиль короля-основателя на капители, то клык резного вепря.

Наши шаги гулко отдавались в торжественной тишине зала. Я ловила себя на том, что вглядываюсь в знакомые с детства резные истории, надеясь увидеть в них утешение, но сегодня они казались лишь немыми свидетелями былого величия, неспособными помочь. Джестис шла рядом, её плечо иногда слегка касалось моего, подобно молчаливой поддержки.

Наконец, мы свернули направо, в более узкий, но не менее величественный проход, и остановились перед главными дверями в Парадную Столовую. Они были монументальны – из тёмного дуба, тяжёлые, с массивными железными петлями и накладками. Резьба на них изображала пиршество Богов и обильные дары земли – гроздья винограда, спелые колосья и дичь. Два гвардейца Королевской Стражи, в латах и с алебардами, стояли по стойке «смирно». Их лица под шлемами были непроницаемы. Увидев нас, они синхронно, с глухим лязгом доспехов, отсалютовали – не поклон, а именно «салют», поднеся правые ладони к вискам в знак высочайшего уважения к королевской дочери. Затем, с хорошо слаженным усилием, развернулись и распахнули массивные створки. Двери открылись беззвучно, несмотря на свой вес, и из щели между ними хлынул поток тёплого воздуха, смешанного с аппетитными запахами жареного мяса, свежего хлеба и сладких фруктов – и гул приглушенных разговоров.