Флэшфорвард

Начинать историю со смерти — это клише.

Но стоит признать, что это клише работает, потому что как иначе заставить вас оторваться от дел и телефонов и обратить внимание на меня? Показать изуродованный труп, чтобы заинтриговать любителей детективов? Или начать сначала? С самого момента рождения, когда я вся бледно-синяя лежала в крови на реанимационном столике и молчала, пока вокруг суетились врачи, так желавшие выпустить меня в капиталистическую скачку за эфемерной морковкой?

Конечно, нет. Это все скучно.

Мне нужно выловить момент, когда все пошло не так. Да, точка разрушения — определенно хороший момент для начала. Но я не хочу приводить вас в ту точку, где нахожусь сейчас. Это крайне неприятное место, пропахшее кровью. Моей кровью.

Жаль, что у меня осталось минуты три, от силы пять. Могла бы выстроить неплохую структуру. Экспозиция, конфликт, мидпойнт, все дела. Хороший бы вышел сценарий. Но еще больше жаль, что я ни за что не успею перенести это на бумагу.

Потому что за настойчивым звоном в ушах, металлическим привкусом во рту и холодом бетона под щекой, я отчетливо слышу его шаги.

АКТ I.

1. Экспозиция

Зритель должен понимать, с кем ему предстоит иметь дело.

Протагониста, даже если он самый отъявленный придурок на всей планете, нужно представить так, чтобы его полюбили вопреки всему. Не за что-то, а именно вопреки, потому что несчастному герою предстоит наделать много ошибок и пережить моменты слабости.

Он не должен быть идеальным, потому что идеальным героям не прощают ничего. Их не жалеют. За них не волнуются. Зрителя не обманешь, он будет ждать, что протагонист справится со всеми трудностями и победит главного злодея, даже если прямо сейчас он лежит на полу и истекает окрашенным кукурузным сиропомкровью (в огромном количестве, прошу заметить). Почему я про это говорю? Потому что, как и все, хотела начать с плюсов. Я достаточно облажалась в этой жизни, чтобы считаться очень даже неидеальной.

И, как вы поняли, я очень надеюсь, что протагонистом этой истории стану я. Потому что по законам жанра я должна буду выжить. А мне бы очень этого хотелось.

Но до момента моей смерти у нас еще есть время. И нам лучше использовать его по делу, потому что полюбить такого героя, как я, будет очень непросто. На это есть одна причина.

Я непримечательная.

Мне больно даже думать об этом, потому что от одной мысли, что мне предстоит прожить обычную жизнь в стенах небольшой съемной квартирки, каждый день занимаясь нелюбимым делом, меня тошнит. Физически тошнит. Я испытываю настоящий ужас при виде банковских счетов, студенческих долгов, чеков за коммуналку… Но это не сравнится с тем ужасом от визитов к родителям, все еще мечтающих о том, что я займусь нормальной работой.

Нормальной в их понимании, разумеется, потому что лично я выбрала путь голодного художника. Или отвергнутого сценариста с целыми гигабайтами никому не интересных питчей и заявок, надеющихся однажды воплотиться на большом экране. А пока моя большая мечта не исполнилась, я пишу сценарии для роликов ленивых интернет-звезд и улыбчивых сетевиков-продажников молочных протеиновых коктейлей для экстремально быстрого похудения. Это кормит (хоть и не особо сытно), но вызывает ужасное желание разнести ноутбук вдребезги. Я бы так и поступила, честно, но папа недавно выплатил за него рассрочку.

Кстати о родителях. Да, они живы. Никакой трагической истории потери и последующей мести. Еще один минус в мою копилку, знаю. И я сразу хочу добавить еще один: иногда мне кажется, что они были правы, когда настаивали на получении юридического образования. Ведь лучше плеваться от своей работы и иметь хобби, чем возненавидеть дело своей жизни и сидеть без денег.

Что же… Я не люблю уделять много времени себе, так что, надеюсь, хоть какое-то представление да сложилось, потому что нам пора перейти к тому, за чем мы все здесь собрались.

К крови, разумеется.

Все всегда хотят крови.

Я понимаю ваше желание, но на этот раз кровь будет моей, так что позвольте мне повременить, немного застрять в этом редком моменте самолюбования. Мне кажется, я имею на это право.

К тому же, и вы не без греха, раз собрались перелистнуть страницу, так и не узнав моего имени. А вы ведь едва ли сходу назовете хотя бы пять сценаристов (если не брать в расчет тех, что сами снимают кино или крадут сценарии своих жен или малоизвестных братьев).

Тэсса Хартвелл.

Крутое, правда?

И, как вы, наверное, догадались, не мое. Это псевдоним.

Зачем я его взяла? Без понятия. Наверное, думала, что так будет проще писать и не думать, что какой-нибудь бывший одноклассник, случайно увидевший меня в титрах, не решит растрепать мои сокровенные тайны, за которые меня непременно заклеймят в сети (хотя моя худшая тайна — мой вкус в книгах в пятнадцать лет). Да и мне, если что, не придется краснеть в случае провала. Да, да, вы все верно расшифровали. Я избегаю ответственности.

Но я готова поделиться своими именем с вами, а потом, обещаю, перейдем к нашей любимой части, где в маленьком портовом городке в штате Вашингтон все решили дружно закрыть глаза на убийство. И не одно.

Итак, меня зовут Нина и эта история о том, как я хотела написать сценарий лучшей в мире документалки и позорно провалилась, став одной из актрис второго плана (а проще говоря, трупом).

2. Исходное событие

Все началось, когда убили Лиззи.

Она повесилась в замечательное весеннее воскресенье, когда снег сошел, кажется, даже с верхушек Каскадных гор. Солнышко грело асфальт, пели птички и даже Такома перестал вызывать отвращение, а это, на минуточку, один из самых ужасных городов во всех Соединенных Штатах. Я прожила в нем целых двадцать пять лет, поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

В это апрельское утро ничто не могло омрачить всеобщую радость, кроме тела Лиззи, болтавшегося в петле. По всем законам жанра рядом лежал стул — красивый винтажный стул с претензией на роскошь — и предсмертная записка, написанная весьма характерным и узнаваемым почерком, да еще и с подписью. Крышка в гроб уголовного дела, да?

Так почему же я употребила слово «убили»? Потому что у меня были все основания так думать. А сейчас их еще больше, но вперед забегать не будем. Мне важно, чтобы вы не забыли первый труп через десять минут, потому что для меня это не просто первая жертва какого-то там убийцы. Лиззи была моей подругой. Лучшей подругой, о которой я даже мечтать не могла. Мы были неразлучны лет с пяти, когда в детском саду случилась первая драка за игрушечную кухню. Нам пришлось вооружиться ядрено желтыми пластиковыми лопатками и побить сопливого шестилетнего рэкетира, чтобы отвоевать нашу законную территорию. Вообще нас всегда объединяли общие враги, будь то мальчики из садика или престарелые учительницы, ненавидевшие распущенные волосы и смех. Довольно смело с их стороны кричать на школьников, когда самим жить осталось всего три понедельника, правда?

Если вам недостаточно этого, чтобы полюбить Лиззи так, как любила я, добавлю вам еще пару фактов.

Факт первый: она всегда поддерживала в беде независимо от ее масштаба: помогала списывать тригонометрию, выслушивала долгие стенания о несчастной любви, поддерживала разговоры о том, чего сама порой не понимала до конца.

Факт второй: к ней тянулось все живое. Она излучала энергию, силу, счастье. В ее обществе все казалось таким неважным и преодолимым, а пространство наполнялось теплом. Ее любили лишайные дворовые коты, бездомные бродяги, дети, кассиры, преподаватели… Продолжать можно бесконечно. Она помогала всем: ездила чистить пляжи резерваций в начальной школе, вызывалась волонтером в кризисные центры и всегда выслушивала стенания опечаленных подруг.

Звучит как описание диснеевской принцессы, да? Может быть и так, но я не готова выносить на ваше обозрение наши ссоры и недомолвки, потому что в конце концов Лиззи мертва. Что я за подруга, если буду говорить гадости за ее спиной?

Да и, в конце концов, пока я сценарист, сюжетом управляю я, правда? Позвольте мне насладиться толикой власти, пока все не вышло из-под контроля.

Мы вернемся к Лиззи, которая уже не висела на чердаке, а лежала на земле, накрытая белой простыней. Вой сирен оглушал, давил на перепонки. И почему полицейские не могли выключить их, когда припарковали свои развалюхи рядом с ухоженным особняком в пригороде? На улицу сразу вывалила толпа: зажиточные по меркам Такомы жители стояли на однополосной дороге в одних халатах и тапочках, с интересом заглядывая на выстриженную лужайку, обнесенную черно-желтой лентой.

И я оказалась среди них. Бросила велосипед прямо у обочины и ринулась к телу.

— Стоять! — пригрозил один из офицеров.

Он выставил руку, пытаясь удержать меня, однако звание лучшего покупателя местной пончиковой дало о себе знать. Я проскользнула под лентой и подбежала к телу, уставленному желтыми пластиковыми «домиками» с цифрами.

Рывком я сорвала простыню и вмиг пожалела об этом. Я не должна была видеть Лиззи такой. Бледной, опухшей, мертвой. На ее шее извивалось ожерелье из синяков. Глаза открыты.

Вы знали, что у трупов глаза не закрываются? Их веки нельзя легко опустить пальцами как показывают в фильмах, а патологоанатомы используют специальный скотч, чтобы слепить их. До тех пор покойники смотрят вверх.

Но Лиззи не смотрела вверх. Она смотрела прямо на меня.

И даже в ее мертвых глазах я читала обвинение. И я явилась с повинной. Жаль, что слишком поздно.

Меня оттащили назад. И я, к своему стыду, не смотрела на тело подруги. Я видела лишь желтые «домики» — маркеры криминалистов — так напоминавшие детские пластмассовые лопатки.

Впервые в жизни я испытала бобслей вне монтажа. Калейдоскоп кадров и образов закрутился в бешеную карусель, что никак не хотела останавливаться. Желтые «домики», лица соседей, чья-то сигарета, красно-синие мигалки, потное пятно на голубой рубашке офицера, вспышки камер, провинциальные журналисты и, наконец, лицо жениха Лиззи.

Когда череда кадров дошла до него, я уже не могла сдерживаться. Меня вырвало. Прямо на кроссовки, которые Лиззи подарила мне на прошлый день рождения.

Я не буду больше описывать свои эмоции, потому что тогда кто-то из вас обязательно проникнется ко мне сочувствием, а этого я допустить не могу. Потому что я жива, а Лиззи увозят в морг.

Посвятите пару секунд своего времени памяти о ней.

***

Увы, я не могу закончить на этом, как бы мне не хотелось. Потому что сама по себе смерть Лиззи — не исходное событие. Оно произошло чуть дальше, в нескольких километрах от ее дома.

Я сидела в полицейском участке рядом с Стефаном, изображавшим не то слезы, не то гнев. Он всегда кривил лицо так, что было непонятно, какую эмоцию он хочет транслировать окружающим. Для себя я решила, что он подает сигнал санитарам и в глубине души понимает, что ему самое место в психбольнице, подальше от нормальных людей. Подальше от Лиззи.

Господи, я так хотела, чтобы они разошлись, но не ожидала, что их разделит шесть футов сырой земли на кладбище.

Жаль, что в могилу ляжет не он.

Не торопитесь осуждать меня, Стефан был тем еще мудаком, но трагедия истории заключалась в том, что он вполне мог стать героем типичной мелодрамы. Он подходил идеально: был эмоционален, ревнив, нарциссичен и смазлив. Он выбрал Лиззи как равную себе, возвел на пьедестал только для того, чтобы через пару месяцев скинуть ее в бездну. Довольно типично и шаблонно, но сработало безотказно.

Я не хочу говорить о Стефане, но мне придется. Придется орать о нем, пока кто-то не услышит.

— Нет, слушайте, она не повесилась. Она не могла!

Я вцепилась в отчет, лежавший на столе лейтенанта, пока он тщетно пытался вырвать бумаги из моих рук.

— Мы записали ваши показания и обязательно проверим их, — процедил поседевший полицейский, настойчиво потянув папку на себя.

— Да нихрена вы не проверите!