Глава 1

Свет в тронном зале внезапно померк — на окно набежала странная тень. Аладдин вздрогнул и прислушался.

Под окнами кто-то ходил. Медленно. Туда-сюда. Именно под его окнами!

Аладдин нехотя приоткрыл один глаз. Дворец тут же рассыпался, будто замок из песка, а над Аладдином снова, как и вчера, оказался требующий починки потолок: доска поперёк, щель у стены, паук в углу — старый знакомый, второй год ленится свою паутину залатать. Вот только шаги под окнами были вполне реальны. Кто-то прошагал в одну сторону, остановился, двинулся обратно. Аладдин поднялся, подошёл к окну и осторожно выглянул, чтобы успеть увидеть, как одетый во всё чёрное незнакомец заворачивает за угол. Он подождал немного, но незнакомец больше не появился.

Аладдин вернулся в кровать, полежал ещё немного на спине, глядя, как паук перебирает лапками, и решил, что вставать сегодня не обязательно. Ну, то есть, он встанет — голод рано или поздно поднимет! Но потом, попозже. А пока можно снова закрыть глаза и попытаться вернуться в тот сон, где он сидит на троне, а перед ним, почтительно склонив голову, стоит прекрасная принцесса Бадр аль-Будур…

— Аладдин! Вставай, солнце уже высоко! — раздался снизу голос матери.

Аладдин повернулся на бок и покрепче закрыл глаза. Однако на боку оказалось неудобно. Он полежал ещё немного — ровно столько, чтобы понять, что мать не отстанет. Упрямая у него мать! Раз уж привязалась со своим «вставай», не отступится. Он со вздохом поднялся, натянул чистую рубаху и распахнул дверь.

В нос ударил запах мокрого дерева и щёлочи. Этот запах поднимался снизу, из чанов, где мать замачивала бельё. Она всегда замачивала его с вечера, а утром стирала. Аладдин не сумел вспомнить ни одного дня, чтобы мать не стирала по утрам. Даже когда болела или в праздники. Аладдин снова тяжело вздохнул, поморщился и вышел во двор.

Двор у них был маленький, зажатый между домом и мастерской. Посередине — камень для стирки, вкопанный в землю. Возле камня — мать, по локти в мыльной воде.

Во сне она была вместе с ним во дворце, в дорогом наряде. Наяву, как и обычно, надела старое застиранное платье с выцветшим узором и такой же старый платок. Стоило Аладдину выйти, как она подняла голову и сказала:

— Наконец-то! Раньше вставать надо, а то счастье своё проспишь. Ладно, ступай. Хлеб на столе, молоко в кувшине. Иди ешь, а потом к отцу в мастерскую. Ему помощь нужна.

— У меня дела, — сказал Аладдин.

— Какие у тебя могут быть дела? — нахмурила брови мать.

Аладдин не ответил. Он посмотрел на небо — чистое, синее, без единого облака, — и подумал, что день будет жаркий. Хороший день. Такой, когда ничего не хочется делать, и меньше всего помогать отцу в вонючей мастерской.

Дверь мастерской открылась, и на пороге появился отец. В руках — молоток. На поясе — фартук, покрытый бурыми пятнами. Он посмотрел на сына и ничего не сказал. Только вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, у которых кончились слова.

— Отец, я сегодня… — начал было Аладдин.

— Знаю, — перебил отец. — Дела.

Он прошёл мимо, взял висевший на гвозде моток дратвы и, не говоря больше ни слова, вернулся в мастерскую. Аладдин услышал, как стукнула дверь. Мать снова опустила руки в воду и принялась выкручивать простыню. Аладдин постоял ещё немного, потом взял со стола лепёшку и выскользнул на улицу.

Здесь было людно. Сосед справа, Касим, вывел осла и ругался — осёл не хотел идти. Сосед слева, старик Хасан, сидел на пороге и чинил сеть. Дети бегали, кричали, во что-то играли. Раньше и Аладдин так играл. Хорошее было время!

Аладдин шёл по улице и жевал лепёшку. С одного из дворов пахло дымом и жареным луком. Мимо, не глядя, прошла женщина с корзиной. Потом ему показалось, что впереди идёт человек в чёрной одежде. Пробежал мальчишка — чуть не сбил с ног. Аладдин отвлёкся, а когда поднял голову, не увидел впереди никого в чёрных одеждах. Показалось, наверное. Потом из открытого окна пахнуло кофе. Аладдин тут же забыл про чёрного незнакомца, остановился и вдохнул божественный аромат. Кофе он любил. Не пил — отец считал кофе баловством и никогда не покупал, — но запах Аладдин любил. Запах был как из другой жизни. Из той, где у человека есть всё, что он пожелает.

Он дошёл до конца улицы и сел на камень у поворота. Отсюда был виден дворец. Не весь, лишь кусочек, золотой купол над крышами. Аладдин смотрел на этот купол и думал о том, что где-то там, за стенами, люди просыпаются не от крика матери, а от аромата роз. Что у них есть всё. И им не надо ничего делать, а спать можно столько, сколько захочется.

И вдруг купол исчез — перед Аладдином стоял незнакомец в чёрных одеждах.

* * *

Дверь открылась без стука. Вошла Малика — молодая круглолицая служанка, которую приняли во дворец совсем недавно. В руках она несла кувшин воды, а на сгибе локтя висело пушистое полотенце. Она не постучала. Зачем стучать? Принцесса — не человек. Принцесса — вещь. Она должна слушаться и молчать.

— Госпожа, — сказала Малика. — Пора вставать.

И никого не волнует, что принцесса полночи не могла заснуть от какой-то неясной тревоги, и лишь под утро забылась тяжёлым сном.

Бадр аль-Будур открыла глаза и села. Малика подала платье. Новое, нежно-зелёное, с богатой серебряной вышивкой. Совершенно безвкусной вышивкой. Бадр долго смотрела на него и наконец произнесла:

— Принеси другое.

— Госпожа, ваша матушка приказала вам надеть именно это…

Бадр позволила Малике умыть её, причесать и облачить в безвкусное зелёное платье.

— Ваша матушка ждёт вас к завтраку.

Бадр вздохнула и отправилась на завтрак. Стражники при её появлении низко склоняли головы. Когда мимо проносили символ отцовской власти — меч, они кланялись ниже, кто меньше чином, те должны были пасть ниц…

Мать сидела за столом, прямая, красивая, усталая. Тоже облачённая в безвкусное дорогое платье и увешенная золотыми украшениями.

— Доброе утро, — сказала мать.

— Доброе утро, — безжизненным эхом отозвалась Бадр.

Как всегда по утрам, им принесли кофе. Бадр не любила кофе. Слишком горький. Слишком жестоко напоминает, что в её жизни нет того, что может себе позволить даже самый бедный житель столицы — не вставать утром с постели, когда не хочется. Она вынула из вазочки с фруктами маленькое солнышко, абрикос, и, прежде чем съесть, незаметно раздавила в руке, вдыхая запах свободы. Фрукты ведь растут на свободе.

— Отец ждёт тебя после завтрака, — сказала мать.

Бадр замерла.

— Зачем?

— Не знаю. Он не сказал.

Бадр поднялась и отправилась в тронный зал. Перед ней распахнули дверь. Бадр вошла и, почтительно склонив голову, встала перед троном, ожидая, пока отец закончит разговор с визирем и обратит внимание на неё. Наконец отец отпустил визиря и окинул её взглядом, долгим, оценивающим, и, кажется, остался доволен.

— Ты выросла, Бадр аль-Будур, — отметил он. — Настало время отдать тебя замуж.