Книга создана при участии литературного агента Уны Харт и бюро «Литагенты существуют».

Научный редактор Ольга Цыплякова

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Бауэр А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Посвящается маме, сыну и мужу, друзьям юности, родному Саранску, эрзянскому и мокшанскому народам

Светлой памяти любимой бабули

Глава 1. Третье начало

Варя

– Осторожнее с упаковками! Вдруг порвутся или откроются – век не разберете мешанину-то! – Продавщица фасовала бисер, мелкие и крупные бусины, стразы и пайетки.

Варя лишь растянула уголки губ в вежливой улыбке и махнула рукой. Кому-то век не разобрать, а кто-то за ночь управится. Хотя на безопасный сон этого должно хватить. Наверное.

Она побросала свертки в сумку и торопливо вышла из плюшево-бисерного уюта «Рукодельницы» в переулок. Облачко дыхания, схлестнувшись с холодным воздухом, осело на щеках. Надо было еще многое успеть. Вроде бы готовилась заранее, а потом, в последний день, началось: то одно, то другое. Про муку вспомнила, риса маловато осталось, бусинки эти… Зато пряжи – куча. И гречки целый мешок стоит: взяла в оптовом магазине.

Варя прохрустела сапожками до машины, подслеповатой от снега, выдавила из нее ключом тоскливый писк, закинула сумку в багажник, крякнув от натуги. Тяжелое рукоделие. И дорогое. Зато – дело. Для неустанных, неугомонных рук.

Мартовские сумерки лениво взглянули на Варю из-под полуприкрытых век. Она засуетилась, хлопнула багажником и – хруп-хруп – исчезла в соседнем магазине.

Пять кило муки – по одному на каждую из трех комнат, туалет и кухню. А на балконе и так грязь, благо чердачные голуби до поздней осени гадили исправно. Рис бы где-нибудь сразу мешком взять. Ну ладно. Десяти упаковок хватит.

– Вы к концу света готовитесь? – съязвила кассирша.

– К началу, – засмеялась Варя. – К началу конца.

«Каким теперь оно будет – это самое начало? – думала она, распределяя пакеты между багажником и салоном. – Хоть бы получилось!.. – Кусала губы, лавируя в снежной манке на дороге. – Наверняка опять все провалится… – Качала головой, заворачивая к дому. – Сколько таких начал еще уготовано? – Смотрела в пол, перенося тяжелые покупки к лифту. – И каким будет конец?»

Она отперла дверь, щелкнула выключателем, по одной затащила сумки в коридор и прямо в сапогах прошла на кухню. Под ногами опять захрустело, но уже не по-снежному: хлебными крошками, битым стеклом, недоеденной лапшой, засохшей худосочными червями. Варя грохнула пакеты с рисом и мукой на кухонный стол, отерла вспотевший лоб и довольно огляделась. Много дел. Очень! Жаль, что тараканов в этот раз не развелось. Было бы еще одно дело – муторное и долгое.

Варя посмотрела на экран телефона. Еще три часа. Осталось навести лоск перед приходом гостя – и можно выезжать. Она сняла пуховик, достала из кладовки два больших таза, высыпала в один из них гречку и рис. Тщательно перемешала. В другой выпотрошила все кульки из «Рукодельницы» и несколько раз его встряхнула. Муку вскрыла, стоя на стуле. Одну упаковку распылила в спальне над работающим вентилятором. Закашлялась, но не отступилась. На сколько дней этого хватит? Пока маленький – возиться будет долго. А когда подрастет?

Перед выходом Варя еще раз окинула взглядом квартиру. Да, на этот раз она превзошла себя. Помпеи в пепле.

Она бросила в сумку фонарик, хлопнула дверью загаженной квартиры и побежала вниз, оставляя после себя вулканическую взвесь.

У съезда в лес Варя остановилась и заглушила мотор. Часы показывали половину двенадцатого. Салонное зеркало отразило ее мучнистое лицо и припудренные волосы. Рококо. Она хмуро улыбнулась сама себе, и белые губы покрылись розовыми прожилками. Пора!

Варя вышла из машины и почти сразу увязла по колено в снегу. Тут нисколько не подтаяло: весна в лес позже приходит. Она с трудом поплыла сквозь сугробы; полная луна услужливо двинулась за ней. Варя чувствовала себя здесь почти своей, но то, что должно было произойти уже в третий раз, по-прежнему казалось ей чуждым. Минут через двадцать она нашла старую березу с дуплом, которую три года назад сама пометила флуоресцентной краской, опять посмотрела на часы и стала ждать. Потревожить хозяйку дупла раньше срока не решилась: вдруг она – прямо сейчас?.. Прямо сейчас – откладывает?

…Лунный свет лизнул березу, и в глубине ствола что-то отозвалось. Варя сняла перчатку, зажмурилась, по локоть засунула руку в дупло. Там, внутри, навстречу пальцам зашелестело, затрепыхалось, ударило костяным-твердым по ладони. Едва Варя отдернула руку, как из дупла вырвалась неясыть.

– Прости, совушка! Это опять я… – Она торопливо протиснула руку обратно. На еще теплой травяной подстилке почти сразу нащупала то, что искала, и осторожно вытащила наружу.

На черной полусфере неба покоилась Луна, а на Вариной ладони лежала ее мерцающая, чуть вытянутая копия. Яйцо.

Варя осмотрелась по сторонам, спрятала руку с яйцом в карман пуховика и пошла обратно, тяжело ступая в собственные следы. «И свершилось мироздание, – прошептала она, просто чтобы сказать хоть что-то. – Из скорлупы сделалось небо со звездами – Менель…»

Ночной лес сонно бормотал, деревья едва слышно гудели от мороза: м-м-м. «Из желтка родилась земля – Модамастор…» Варя чувствовала, что за ней наблюдают. Там, в глубине густого леса, из-за щетины веток, ее провожала взглядом Хозяйка. «А из белка – Иневедь…» Чужие глаза буравили между лопатками, просили, требовали обернуться. Как всегда. М-м-м… И как всегда, она представляла, что ее спину покрывает зеркало, отражающее взгляд, обезвреживающее его. «Иневедь – бескрайний океан…» М-м-м… И не оборачивалась.

Варя не запомнила, как вернулась домой, как оказалась в кровати. Минуту назад она была в ледяном лесу, а сейчас уже прижимала к груди совиное яйцо и дрожала, тщетно пытаясь согреться под толстым одеялом. Все свое человеческое тепло, скудные остатки сознания и мужества она отдавала содержимому скорлупы.

Варино утро настало раньше обычного. Проснувшись, она вскочила в кровати и осторожно раскрыла ладонь. Совершенно белое яйцо. Точь-в-точь как куриное. И еще целое. Странно. Неужели не получилось? Полнолуние, полночь, одна, не оборачивалась. Яйцо, что ли, не совиное? Она внимательно рассмотрела его. Точно. Другие были поменьше, в крапинку.

В глазах защипало. Неужели все зря? Варя судорожно втянула воздух, спустила ноги с кровати и… выдохнула. На ночном столике, едва отражая слабый утренний свет, белела скорлупа. От нее по мучному налету тянулся след… Тьфу, напугал! Почти в то же мгновение кто-то тоненько хихикнул. Она бросилась на голос.

В гостиной, на диване, заваленном объедками и обертками, трясся от смеха ее гость. Варя облегченно охнула и заулыбалась, увидев знакомый силуэт: пушистое тельце с тоненькими ручками и ножками, непропорционально большая совиная голова с желтыми глазами и длинный змеиный хвост. Она осторожно посадила существо на ладонь. Оно тут же обвило ее указательный палец хвостиком и деловито потребовало:

– Давай дело, хозяйка!

– Ну шутни-и-ик! Такого номера ты еще не выкидывал. Где куриное яйцо взял?

– Из корзинки. Подложил тебе во сне! Дело давай!

– Я тоже рада тебя видеть! – засмеялась Варя. – Ну что ж, для начала убери с пола все осколки. Опасно ходить стало. Потом приготовь завтрак. А я пока в душ.

Гость поморгал совиными глазенками, покрутил головой, подтянул хвостик и упруго соскочил с ладони.

Варя уложила на голове чалму из полотенца и вышла из ванной. На кухне уже что-то скворчало. Пахло приятно. У стены она заметила несколько пирамидок из осколков.

– Я только крупные собрал. Мелкие потом! – раздался деловитый писк. – Завтрак готов!

Она не поверила своим глазам. На столе горкой возвышались пышные ноздреватые блины. Неужели пачат успел напечь? Искусный поваренок как раз снимал со сковороды последний блинчик. Ну как снимал – засунул под него деревянную ложку и прыгнул на кончик рукоятки. Блин чавкнул и полетел точно на тарелку.

– Мед и масло на столе! – пискнуло существо и тоненько затянуло песенку:

 
Чикор, чикор, сязьгата,
Мон тонь ватте вайняса^[1].
 

Варя покачивала головой в такт незатейливой мелодии и жмурилась от удовольствия, отправляя в рот один за другим сочащиеся теплым маслом мокшанские блины. Пача-а-ат. Впервые почти за год ей было хорошо.

Когда она закончила завтракать, часы показывали только без пятнадцати семь. Варя уложила волосы и уселась наблюдать за малюткой. Тот деловито убирал хвостиком стекло и бросал его то в одну, то в другую кучку – какая ближе.

«Быстро трудится, – подумала она. – Даже слишком!» И заерзала на стуле.

– Ты вот что, дружок: когда закончишь, перемой посуду на кухне. Потом высуши и по шкафам расставь. Ты маленький, как раз до моего прихода провозишься. Ну и ужин бы…

– Сделаю, хозяйка! Успею!

– Называй меня Варей.

– Хорошо, Варя!

Она посидела еще немного, придирчиво осмотрела квартиру и стала собираться на работу. На душе было беспокойно.

Легенда о Сотворении

^[2]

Ночи в Мордовии глубокие, как голоса эрзянских и мокшанских женщин. Крупные звезды рассыпаны совсем близко к земле, будто уставшая тейтерь^[3] стянула с волос праздничный убор да растеряла ракушки каури и бусины. Вот светит Каргонь Ки – Млечный Путь, застыв в изгибе крыла гигантской птицы. Глядеть бы не наглядеться. Если в такую ночь спросишь сырькай^[4], кто там наверху машет звездным крылом, она помолчит, а потом расскажет. И пока рассказывает, не заметит, как запоет…

 
Было время, когда времени не было,
и земли тоже, и неба, и воды, и света,
а были только Хаос и Тьма.
Однажды Тьма объяла Хаос, а Хаос поглотил Тьму,
и породили они Великую птицу Иненармунь.
Лебедем ли она звалась, уткой ли, гусем ли –
теперь уж не припомнить.
Да только умела она и плавать, и ходить, и летать.
Долго блуждала Иненармунь в пустоте, пока не снесла яйцо.
 
 
И устремилось яйцо в бездну.
Иненармунь в ужасе великом бросилась за ним –
то ли полетела, то ли пошла, то ли поплыла.
Яркой кометой мчалось яйцо, освещая ей путь.
Вот уже догнала Великая птица детище свое,
вот уже почти схватила,
но лишь коснулась она скорлупы,
как яйцо разбилось.
И свершилось мироздание:
из скорлупы сделалось небо со звездами –  Менель,
из желтка родилась земля –  Модамастор,
из белка –  Иневедь, бескрайний океан.
Не успела опомниться Иненармунь,
как пронзили сушу гигантские корни.
То выросла Великая береза –  Мировое дерево.
Могучий ствол подпер пышную крону,
ветви вознеслись к небу,
потерявшись в звездах.
На том древе нашла пристанище Иненармунь
и свила в ветвях гнездо.
Трех сестер породила Великая птица:
богиню воды –  Ведяву,
богиню леса –  Виряву,
богиню полей –  Паксяву^[5].
Следом иные божества народились,
и заселили они Верхний мир –
тот, что в ветвях Великой березы.
Из других яиц вышли твари живые,
а из последнего –  народы людские.
И разошлись они по Среднему миру,
что вокруг ствола Великой березы.
Начали твари и люди умирать,
и не осталось мертвым места среди живых.
Ушли они в Нижний мир,
мир предков, что в корнях Великой березы.
И жили они там, как и прежде,
тем же делом кормясь.
Так потекло Время –
от корней, где прошлое,
к ветвям, где будущее.
На стыке тех миров,
вокруг ствола Великой березы,
живем мы.
 

Поглядит на тебя сырькай, и побегут от ее губ морщинки-веточки. Покачает она головой и добавит: «Есть в Мировом дереве варя – то ли червоточина, то ли дупло. Можно, говорят, человеку по той червоточине пройти в другие миры. Кто-то возвращается, а кто-то остается, не найдя пути назад.

И те и другие – избранные».

Глава 2. Дубовый сын

Тремя годами ранее

Илья

Илья возбужденно ходил по комнате с телефоном в руке.

– Так и не берет? – спросила Ирина, поглаживая свой упругий, уже тяжелый живот.

В поток суматошных мыслей в голове Ильи сама по себе втесалась еще одна, нежная: «Наш аквариумчик».

– Праздники, наверное, уже начал отмечать. Семьи нет – вот и гуляет, зараза! – Илья сбросил вызов. – Один поеду.

– Ну куда ты один, к вечеру, да еще на легковушке? – В голосе Ирины чувствовалось волнение. – Не помнишь, что ли, как мы осенью в той лужище на внедорожнике буксовали? А сейчас там, наверное, вообще топь. Напиши Сергею или голосовое ему отправь – на завтра договоритесь.

– Да не хочу я до завтра ждать, Ир! Дальше выходные, да еще майские – всем не до этого будет! А лесничим, может, помощь нужна… Если б не этот дуб, мы бы с тобой еще долго… – Он показал раскрытой ладонью на живот жены, опустил глаза, тут же пожалев, что произнес это, и снова нажал кнопку вызова.

– Я бы тоже съездила. Поблагодарить же надо. Но так голова гудит в последнее время…

– С ума сошла? С таким животом? А если что в доро…

– Илья, че названивашь? За рулем я! – рявкнул в трубку Сергей.

– Серег, Серег, не сбрасывай меня! Ты в Саранске? – обрадованно закричал в телефон Илья. – Срочное дело! Заезжай к нам…

– …на обед! Скажи, на обед пусть заезжает! – быстро подсказала Ирина.

– На обед заезжай! – закивав, повторил Илья. – Расскажу все!

– Минут через пятнадцать буду, – недовольно, но уже спокойнее ответил Сергей, певуче растягивая гласные: несмотря на годы городской жизни, он сохранил эрзянский говор^[6]. В трубке раздались короткие гудки.

Илья бросил телефон на кресло и чмокнул Ирину.

– Мы туда-обратно, Ир! Надо посмотреть! Не может многовековой дуб просто так упасть. Пока своими глазами не увижу – не поверю! – В его голосе звучала смесь просьбы и оправдания.

– Иди уже, собери рюкзак на всякий случай! Раз Сергей на машине, может, прямо от нас и поедете. А я вас быстро накормлю, – тяжело вставая, сказала Ирина и со смехом добавила: – Пельменя-я-ями.

Илья хохотнул, потер руки и направился к чулану. Хоть и не очень приятное, но приключение. Перед его глазами уже стояла поляна с тремя дубами – двумя мертвыми и одним живым, еще крепким, с дуплом в человеческий рост. Сколько людей в нем побывало, сколько желаний там было загадано – одному только дубу известно. Зашел в дупло – и словно провалился в другой мир. Внутри то ли тишина звенит, то ли гул стоит. Стоишь – слушаешь. Древесина внутри чуть влажная, морщинистая. Живая. Грибами пахнет, мхом. Голову запрокинешь – небо видно, ветви: ствол у дуба до самого верха полый. Будто в храме зелено-голубую потолочную фреску рассматриваешь. Большое дерево, древнее, а ты – маленький. Пришел со своим маленьким желанием, попросить своего маленького счастья, и дуб тебя слушает. Внимательно слушает, не перебивает. Когда Иринка оттуда вышла, вся заплаканная была. Дрожащими руками плюшевого мишку из своего детства на ветку повесила. У мишки вид такой еще был жалостный. Шерсть свалялась, пошла проплешинами, краска на пластмассовых глазках почти стерлась. Обратную дорогу Ира молчала, только всхлипывала. А через три недели тест две полоски показал. После пяти лет слез, отчаяния, трех ЭКО и депрессии… Что бы кто ни говорил, для них Священная поляна древних эрзян оказалась действительно священной. Спасибо Сереге – это он про шимкинский^[7] дуб-великан рассказал и их туда прошлой осенью свозил.

Илья выудил из глубины чулана походный рюкзак, громыхнув старым медным тазом и чуть не разбив закатанную банку с помидорами. Потом взял с полки короткую ручную пилу, обмотанную тряпьем, и топорик в кожаном футляре, снял с крючка спальник, все вытащил в коридор.

В домофон позвонили.

– Ты, что ль?

– Свои! Открывайте!

Серега поднимался медленно. К двери подошел, тяжело дыша.

– Вай, угораздило вас жить на четвертом этаже, – ругнулся он, утирая пот с красного лица. – Иринке-то, поди, тоже тяжело сейчас? Переезжай давай, Илья, а то высоко переться – страх!

– Иринка у меня спортсменка! – во весь рот улыбнулся Илья и похлопал друга по широкой спине. – И тебе в спортзал пора. Сорока лет нет, а весь мокрый вон. – Он брезгливо отер руку о штанину.

– Пельменями пахнет у вас – поди, свои, не покупные?^[8] – Серега потянул ноздрями воздух и отдал Илье свою куртку.

– Обижаешь, Сережа, сама лепила, сама морозила! – отозвалась из кухни Ирина.

– Пряки^[9] училась бы делать! Они-то уж – да-а-а…

– Не до пряк теперь. Смотри, какое пузо у Иринки – почти как твое! – съязвил Илья, подталкивая друга на кухню.

– Хорошо смеется тот, кто первым ест! Маслице сливошное есть у вас? – Серега тут же уселся за стол, заняв своим грузным телом не меньше половины кухоньки, и по-свойски начал накладывать в тарелку дымящиеся пельмени.

– Свинина хоть?

– Хоть поздоровался бы, свинина ты этакая! – со смехом сказала Ирина, пытаясь протиснуться между Серегиной тушей и холодильником к шкафчику с приправами.

– Шумбрат^[10]! – отозвался Сергей, уже жуя пельмень. – Свини-и-ина!.. Ну как там ваш дубовый сын-то поживает? Долго еще? – Он кивнул на Ирин живот.

– Сын-то – пек вадря^[11], как ты ни скажешь. В конце июля срок поставили. А вот дуб, говорят, того… – развел руками Илья.

– Чего – того? – Сергей перестал жевать.

– Журналюги вон пишут: то ли ураганом его свалило на днях, то ли молния в него попала в грозу, – вздохнула Ирина.

– Да ну-у… – протянул Серега. – Врут! Стоял-стоял шестьсот лет – и прямо ветром его снесло. Надо съездить в Шимкино, посмотреть. Поди, не упал, а так – склонился маленько.

Ирина с Ильей невольно улыбнулись.

– Не шестьсот, а четыреста двадцать с хвостиком… Мы тебе поэтому и позвонили, Серег. Поехали прямо сегодня? Туда-обратно сгоняем, глянем сами. – Илья выжидательно посмотрел на друга.

– А что? Погнали! Ирин, ты как? Отпустишь? У тебя тоже отгул, Илья, как я понимаю?

Илья и Ирина утвердительно закивали.

– Во-о-от, правильно! Чего на пару дней-то между майскими работать выходить… В этом году вообще хорошо – много выходных-то. Так, сапоги резиновые у меня в багажнике… Спальник тоже там, если что… Не, ну мы без ночевки постарамся, не смотри так!.. Иринк, ты только это… Наложи поесть чего-нибудь в пакетик какой!

– Да уж не волнуйся, бутербродов вам сделаю сейчас. А вы доедайте пока.

Из Саранска выбрались быстро.

– Как думаешь, упал он или нет? – спросил Илья.

– Если бы молния вдарила – дуб сгорел бы, поди? Тогда б беда была в заповеднике. По телевизору показали бы, не только написали. Ну а от ветров – оно вряд ли. Да и вообще – волшебный он! Сам знашь! Э-эх, родится скоро у тебя дубовенок! Иринка уж не отпустит тебя со мной. Бушь подгузники мешками выносить, а не по священным полянам шляться! – Сергей толкнул локтем улыбавшегося Илью.

– Может, совпадение у нас… – сказал Илья, разглядывая ногти.

– Нету совпадений таких. Не быват. Это я тебе точно говорю. Во-первых, оно сразу. Во-вторых, парень. От дуба ж одни мужики родятся… Ай, шучу-шучу, не дерись! – Серега едва успел увернуться от заслуженного подзатыльника. – Как Ирка-то? Нормально все? – вдруг серьезно спросил он и на секунду оторвал взгляд от дороги, переведя его на Илью.

– Нормально. Теперь – нормально, – кивнул Илья.

За окном пролетали то поля, то березовые посадки, то сосновые леса. Илья не заметил, как задремал. Ему снилось, что он стоит в дупле и смотрит на голубой лоскуток неба. Только неспокойно в этот раз ему, муторно. Легкий, обычно едва слышимый гул внутри дуба постепенно нарастает, и дерево начинает мелко трясти. Звук становится настолько невыносимым, что закладывает уши. Илья пытается выбраться наружу, но ноги оплетают могучие корни и тянут его вниз, в разверзнувшуюся дыру…

– Эй! Хорош дрыхнуть! Приехали! Айда!

Илья судорожно схватился левой рукой за водительское кресло, задев Серегино плечо, и проснулся. «Шеви-Нива» стояла около уже знакомых ему домиков Шимкинского лесничества.

– Че лапашь меня? Выспался, что ль? Царевна Несмеяна… то есть – тьфу! – красавица спяща!