Имя

Её звали Ми. Нет, в самом деле, как и у других детей у неё было полное и даже очень красивое имя - Милана. Родные нежно называли её Мила, друзья в шутку дразнили Милка. Но ей не нравилось это имя, и она в итоге сократила его до двух первых букв. Так, казалось оно приобретало сразу ауру загадочности, имея в глубине себя что-то музыкальное, что-то брутальное, что-то иное, отличное от мягкого, слащавого и какого-то даже робкого, по мнению девочки, Милана.

Ми казалось, что данное при рождении имя ей не подходит. Часто, лёжа перед сном в своей кровати, она фантазировала и примеряла к своему образу другие, более размашистые, витиеватые, необычные имена.

«Вот, если бы меня звали, к примеру, Ангелина, то я уже бы у ребят ассоциировалась с ангелом, или стражем, стоящим у ворот и стерегущем…» - рассуждала она - «хм... Что-то важное, тайное и большое. Или нет! Лучше бы меня назвали Татьяной. Как у Пушкина. Не плохо же быть лирической героиней? Все тебе сочувствуют, все в тебя влюбляются. Письма опять же, пишут…»

Ми едва только исполнилось семь лет и в школу она ещё не ходила, но благодаря наличию старшей двоюродной сестры, которая жила с ними после смерти своих родителей, имела не малую осведомленность о программе школьной литературы за девятый класс.

«Хотя нет, лучше не Татьяной. Ведь придется этому кавалеру ещё ответное письмо писать. К тому же, мальчишки во дворе уж точно дразнили бы плаксой.» - Кивнула она сама себе, вспомнив соседских братьев Максимовых, Ваньку и Петьку, которые и без того её постоянно доставали и были бы только рады дразнить Ми стихами Агнии Барто.

«Лучше уж иметь простое имя, не вычурное, без лишних ассоциаций с известными личностями.» – Словарный запас у девочки был обширный, явно больше, чем у обычного ребёнка, и всё благодаря бабушке-филологу. – «Хорошо бы меня звали Машей, или Светой!»

Примерно такие мысли наполняли маленькую детскую головку каждый вечер перед сном. Но грустила она конечно зря, не видя, а вернее не имея возможности в полной мере оценить как имя Милана прекрасно сочеталось с её большими, яркими, цвета лесного мха глазами, длинными темными, загнутыми вверх ресницами, задорными, блестящими и вечно торчащими в разные стороны каштановыми кудряшками, а ещё с не до конца сошедшей ещё пухлостью её щёк, бледной кожей и веснушками. Она была хороша, собрав в себе лучшие черты обоих своих родителей, и став одновременно не похожей ни на одного из них. Словом, она была истинная Милана. Но ведь совершенно некому было ей об этом сказать!

Потому как девочка родилась у своих родителей в тот самый момент, когда они молодые и ещё совсем не состоявшиеся в карьере только начинали свой путь во взрослой жизни. Папа только-только поступил в аспирантуру, а мама перешла на четвертый курс в своем Педагогическом институте. Потому, почти сразу после рождения, Ми была отдана на воспитание своей бабушке, Тамаре Николаевне, тому самому филологу на пенсии.

Женщиной она была строгой, и при этом ещё и очень занятой. Хоть она уже и не работала в институте, но подрабатывающей частным образом на дому. Потому, девочка, выйдя из младенческого возраста, часто была предоставлена сама себе. Ми часто надоедала своей старшей двоюродной сестре, Ленке. Младшей сестре очень нравилось имя старшей, и она любила смаковать его, часами произнося на разный манер, растягивая и удлиняя, от чего неизменно Ленка начинала закипать и злиться. И, конечно, выгонять Милану из своей комнаты. А Ми ведь делала так не со зла, ей просто казалось, что имя Лена звучит тягуче, как звук ручья или реки, и пыталась объяснить это сестре.

Ну а ещё более часто Ми капалась в бабушкиной библиотеке. Рано научившись читать, и не найдя особо много литературы, подходящей ей по возрасту, она принялась совать свой любопытный носик в любое чтиво, что попадалось под руку. В поисках какого-нибудь заковыристого, крепкого словечка девочка заглядывала во всевозможные словари с непонятными словами, дабы на утро наградить им Ваньку или Петьку. Читала Пушкина, когда ей было грустно, жадно выхватывая каждое «люблю», складывая его в свою личную копилку сердечных вздохов. Возможно, потребность в этом происходила от недостатка родительского внимания, которые редко появлялись в их доме, решая где-то далеко свои взрослые дела и строя карьеру.

Ми читала Зощенко, когда хотелось посмеяться, хотя и не понимала, где и почему это надо было делать в его произведениях. Было это просто потому, что она как-то услышала, как бабушка Тамара, или как ласково называла она её «баба Та», говорила своим подругам, что Зощенко это «развлекательная литература».

Ми заглядывала в книги иногда и просто так, от скуки и для развлечения, разговаривая с ними, задавая вопросы и неизменно получая ответы, раскрыв выбранную книгу наугад и ткнув пальчиком в первую попавшуюся строчку. Все эти книги и стали её друзьями. Они не оценивали девочку, не критиковали, учили, но мягко, трепетно, исключительно тогда, когда она этого желала, хватаясь за очередной старинный переплет.

Благо, что книг у бабы Та было много и все они были старыми, с историей. Девочке нравилось нюхать их, гладить по корешкам и представлять, кому они могли принадлежать когда-то и где побывать. И пусть, что на самом деле «Три мушкетера» А. Дюма никогда и не лежали на полке в Париже, но ведь можно было представить, что книги этой касалась рука какой-нибудь знатной француженки. А это уже не мало!

Ми закрывала глаза, вдыхала аромат книги, непременно чихала от запаха пыли и терпких духов бабушки, которые давно заполонили библиотеку и впитались, казалось, в каждый дюйм этой небольшой комнаты, и непременно переносилась далеко-далеко в прошлое, видя и ощущая вокруг себя уже не старые стеллажи, большой дубовый стол с парой таких же стульев и тяжелые зеленые шторы, свисающие до полу, а бальный зал со свечами, прекрасных дам в пышных платьях, кружащихся в вальсе с кавалерами. Умм. Это была настоящая сказка! Эх, никакой Золушке, такое не снилось.

И девочка не грустила из-за своего такого странного детства, не до конца осознавая его неправильность и одинокость, и искренне считала, что ей очень повезло. Несмотря на то, что родители Ми так и не забрали, после обучения уехав заграницу, они всё же часто звонили и даже пару раз приезжали. Да, конечно, девочка скучала, но как ни страшно это звучит, она привыкла. Ведь они всё же у Ми были, и она могла их, пусть и редко, но видеть. Ленке же, которая пять лет назад в результате авиакатастрофы в одночасье осталась сиротой, было гораздо хуже.

Сестра скучала по своим родителям. Ми это знала, хоть они почти никогда и не говорили об этом, слышала как Ленка часто плакала, лёжа в своей комнате ночью, думая, что её никто не слышит. Но Ми слышала. Когда она была меньше, то часто приходила к Ленке, забиралась к ней под одеяло и крепко обнимала. И тоже начинала рыдать. Она тогда ещё не понимала причины огорчения сестры, но остро чувствовала её горе. И Лена не прогоняла девочку, а начинала утешать. И так они незаметно засыпали вдвоём, крепко прижавшись друг к дружке.

Но однажды Ленка ей сказала: «Ты счастливая, Ми. Ты можешь обнять маму и папу, а я этого уже никогда не смогу». И вот тогда Ми всё поняла. А потом бабушка Та узнала об их совместном сне и запретила Ми тревожить Ленку по ночам. Строгая она была, баба Та.

Потому, Ми грех было жаловаться на свою жизнь. А имя? Имя же не навсегда, его и поменять можно. Она и выбрала себе другое. Сама, как взрослая, не дожидаясь даже возраста, когда меняют паспорт.