Они прорывались, бежали. Их осталось трое: сержант Самойлов был ранен в плечо, рядового Ивана контузило и сильно посекло осколками, и Надя — молоденькая медсестра. По документам ей значилось восемнадцать, но все в роте знали: ей около шестнадцати лет.

Бежали уже из последних сил. Сержант отстреливался, а Надя помогала идти рядовому. Взрывы артиллерийских орудий — наши били по фашистам. Наконец они вышли из-под артобстрела, спустились с холма. В долине виднелась деревушка — точнее, то, что от неё осталось.

— Там могут быть фашисты, — сказал Самойлов.

— Могут. Но Ивану нужна перевязка и отдых, нужно обработать раны. Может быть заражение.

Иван был в сознании, но иногда отключался и шёл просто машинально.

— Идём ближе, проверим.

Вдалеке всё ещё раздавались взрывы и звуки стрельбы.

Они вышли к краю деревни. Немецкий грузовик и легковая машина.

— Нельзя, опасно. Нужно уходить, благо темнеет. Давайте обойдём и в тот лесок, только тихо, — командовал сержант.

Только они сделали шаг из-за крайнего дома, как увидели маленькую девочку — на вид лет пяти — и двух парней. Один держал её за руку, второй шёл рядом.

— Шдравствуйте, — шепеляво сказала девочка.

Сержант оторопел и приложил палец к губам.

— Тихо, — почти прошептал он.

Ребята быстро сообразили:

— Наши! Но оставаться здесь опасно.

Димка сказал младшему:

— Так, Санёк, быстро отведи Машу к деду Макару, и сам дуй домой, к мамке. А я — в наш лесной схрон.

Санька кивнул, взял Машу за руку, и они ушли. А Димка поманил солдат за собой.

---

Димка проводил их незаметно в лес. Тропка вильнула в овраг, потом круто взяла вверх, и за густым ельником открылась землянка — старая, ещё дедовская, врытая в склон. Снаружи и не заметишь: дёрн поверх наката, вход завешен мешковиной, присыпанной палой хвоей. Внутри пахло сухой землёй, прелой листвой и самую малость — воском. У земляной стены — дощатые нары, на них пара старых одеял. В углу, на снарядном ящике, оплывший огарок свечи — Димка зажёг его, и по стенам заплясали тёплые тени.

Солдаты втиснулись в тесноту. Надя сразу усадила Ивана, помогла сержанту снять гимнастёрку с больной руки и принялась разматывать бинты. Все трое дышали тяжело, с хрипотцой — вымотались до предела.

Димка потоптался у входа, потом присел на корточки.

— Вы тут сидите тихо, за мешковину не выходите. В деревне сейчас — сами видели — немца битого полно, каждая сволочь в кустах мерещится. Я мигом: тут у нас немного еды припрятано, вода есть. Вам сейчас главное — перетерпеть до утра.

Сержант, морщась от боли, пока Надя промывала ему плечо, поднял на паренька тяжёлый взгляд:

— А утром? Утром не нарвёмся? Сам говорил — деревня пустая, а машины немецкие у крайних хат.

— Утром я проверю, — твёрдо сказал Димка. — Дед Макар, к нему Санёк Машку повёл, он всё знает. Если что не так — сам прибегу, предупрежу. А пока сидите. Свечку только зря не жгите, я ещё одну оставлю, на всякий случай.

Он вытащил из-за пазухи маленький свёрток — сухие коржи, завёрнутые в чистую тряпицу, положил на ящик рядом с флягой, которую перед этим достал из угла.

Надя, не отрываясь от бинтов, тихо спросила:

— А вас… не хватятся? Вдруг заметят, что ты пропал?

— Не заметят. Там сейчас каждый сам по себе. До темноты вернусь, — он шагнул к выходу и на миг обернулся. — Пожуёте пока, что есть. И поспите, если выйдет. Я на рассвете приду.

И исчез за мешковиной, только ветки снаружи качнулись.

---

Свеча почти догорела. В землянке пахло воском, землёй и парным дыханием спящих. Иван и сержант Самойлов лежали на нарах вповалку, укрытые старыми одеялами. Семён дышал ровно, глубоко, Иван изредка постанывал во сне.

Надя сидела у входа, привалившись спиной к земляной стене. Винтовка лежала на коленях, ствол смотрел туда, где колыхалась мешковина. Она не спала — дремала, проваливалась в мутное забытьё, но глаз не закрыла. Сил не осталось совсем, в голове шумело, и только пальцы машинально сжимали и разжимали цевьё.

Сквозь дрёму она услышала шорох снаружи. Ветка хрустнула. Ещё одна. Потом мешковина шевельнулась, и в тёмный проём просунулась чья-то голова.

Надя вздрогнула всем телом. Палец сам лёг на спуск, ствол дёрнулся вверх.

— Стой! — выдохнула она сипло. — Кто?!

Голос сорвался почти на крик. Спросонья перед глазами плыло, и она едва не выстрелила.

— Тихо, тихо, свои! — зашептал знакомый голос.

Это был Димка. Он первым шагнул внутрь, подняв руки, за ним протиснулись ещё трое.

— Не стреляйте, это мы, — тихо, но твёрдо сказал Димка и осторожно отвёл ствол рукой.

Надя шумно выдохнула. Руки дрожали.

— Простите, — прошептала она, опуская винтовку. — Я задремала… Совсем чуть-чуть…

— Бывает, — спокойно ответил Димка. — Главное, не стрельнули.

Иван и Семён зашевелились. Сержант приподнялся на локте, мгновенно оценил обстановку и расслабился.

— Ну, ты даёшь, сестричка, — хрипло сказал он. — Чуть фрицев нам не прибавила.

— Прости, Семён, — Надя виновато опустила голову.

Димка тем временем подтолкнул вперёд своих спутников. В землянке стало тесно, но как-то уютнее.

— Давайте знакомиться, — шепнул он. — Это я, Димка, вы меня уже видели. А это Света и Санька, брат с сестрой. — Он кивнул на ладную девушку с косой и серьёзными глазами, потом на паренька, который шмыгал носом. — Тот самый, что вчера Машку уводил.

Санька смущённо шмыгнул и неловко поклонился. Света чуть улыбнулась, кивнула. Надя невольно отметила: девчонка — почти её ровесница, наверное, шестнадцатая весна пошла. А Димка хоть и держится по-взрослому, но видно — ещё пацан, пусть и постарше остальных.

— А это Кирилл, наш деревенский, — Димка указал на мелковатого, но шустрого паренька. — Мы тут все, почитай, одна семья теперь.

Кирилл тут же деловито кивнул.

Сержант Семён, морщась от боли в плече, сел, свесив ноги с нар. Иван тоже приподнялся, мутно оглядывая ребят.

— Ну, здорово, молодёжь, — сказал Самойлов. — Спасибо, что приютили. Рассказывайте, что тут и как.

Димка присел на ящик из-под снарядов, остальные устроились прямо на земляном полу.

— Деревня наша маленькая, — начал Димка, — десять дворов всего, да и те на отшибе. Два дома артиллерией разбомбило, когда наши отступали. Теперь тут немец наведывается, почти каждую неделю кто-то заезжает — то на грузовике, то на мотоциклах. А мужиков в деревне не осталось — все на фронте. Вдовами да стариками живём.

— Трое дедов ещё держатся, — добавила Света. — Дед Макар, дед Ефим, дед Тихон. Бабы и детишки. Ещё Серёжка блаженный есть, так его каждый обидеть может, а он никому зла не делает. Дурачок просто.

Надя слушала, прижимая винтовку к груди.

— А девочка? Маленькая? — тихо спросила она.

Димка нахмурился.

— Маша? Вы её вчера видели. Отец её ещё в сорок первом погиб. А мамку… мамку при бомбёжке убило. С тех пор дед Макар её растит, она ему внучкой приходится. Вот и бегает везде за нами, а мы её бережём.

В землянке повисла тишина. Потом сержант вздохнул:

— Значит, навоюются ещё пацаны… — он потёр лицо здоровой рукой. — А нам, выходит, к своим пробиваться надо.

— Вам сейчас одно, — твёрдо сказал Димка, — окрепнуть сперва. Раны перевязаны? Ну и дайте им хоть чуток отдохнуть. Дорога неблизкая, а везде немец рыщет.

Надя посмотрела на Ивана, потом на Семёна.

— Верно, — согласилась она. — Нам бы хоть день передышки. Иван вон совсем плох, да и ты, Семён…

Сержант помолчал, потом кивнул.

— Сутки, — сказал он. — Хотя б сутки. А там видно будет.

Санька и Кирилл переглянулись, и Кирилл вытащил из-за пазухи узелок.

— Мы тут принесли кое-чего, — сказал он, разворачивая чистую тряпицу. — Картошки варёной, и молока парного. Немного, но свежее.

Света достала глиняный кувшин, откинула тряпочную затычку. В землянке сразу вкусно запахло домашним.

Семён взял тёплую картофелину, разломил пополам, бережно откусил. Потом принял от Светы кружку с молоком. Выпил, зажмурился и неожиданно улыбнулся — первый раз за много дней.

— Как в детстве, — сказал он тихо. — У бабушки в деревне… Картошка да молоко. Эх…

Иван слабо улыбнулся тоже и потянулся за своей долей. Надя, переводя взгляд с одного на другого, вдруг почувствовала, как комок подступает к горлу, но смолчала — просто взяла картошину и принялась есть.

А снаружи светало. Первый робкий луч пробился сквозь мешковину, и в его полоске заплясали пылинки.

---

Ребята засобирались быстро. Димка выглянул наружу, прислушался и махнул своим:

— Уходим. Пока фрицы не прочухались.

Света подхватила пустой кувшин, Санька с Кириллом накинули на плечи старые фуфайки. У выхода Димка на секунду обернулся:

— Сидите тихо. Днём не высовывайтесь. Мы к вечеру опять наведаемся.

Надя проводила их глазами и снова осталась одна с ранеными. Мешковина качнулась и замерла.

В деревне тем временем светало по-настоящему. Серый, зябкий рассвет пополз над мокрыми крышами, над разбитой артиллерией колокольней, над пустыми огородами. Деревня просыпалась тихо, боязливо — кудахтала курица, скрипнула дверь, кто-то выплеснул воду на траву.

А потом со стороны большака послышался гул мотора. Сначала далёкий, густой, потом всё ближе. Из-за крайних хат вывернулся чёрный легковой автомобиль, за ним — мотоцикл с коляской. Немцы.

Машина встала посреди улицы. Мотоцикл заглох рядом.

Из автомобиля вышел офицер. Солдаты с автоматами. Офицер оглядел пустую, будто вымершую улицу и что-то отрывисто скомандовал. Солдаты кинулись по домам, застучали в двери, закричали:

— Raus! Schnell! (Вон! Быстро!)

Через несколько минут на улицу выгнали всех, кто остался в деревне. Бабы, старики, дети. Дедов Ефима и Тихона под руки выволокли. Дед Макар стоял, нахохлившись, прижимая к себе Машу. Света и Санька жались к тётке Ксении. Кирилл стоял бледный, сжав кулаки. Димки среди них не было — он как раз отводил ребят к оврагу и ещё не вернулся.