Глава 1. Акустика бетонных стен

Амплитуда звуковой волны в панельном доме имеет свойство не затухать, а накапливаться, впитываясь в бетонную крошку, в дешёвые обои, в костную ткань черепа.

Максим этого не знал. Или не хотел знать.

Он сидел на краю продавленного дивана, сгорбившись над гитарой, как хищная птица над добычей. Чёрный лак дешёвой реплики «Les Paul» был заляпан отпечатками пальцев, а третья струна предательски звенела на двенадцатом ладу. Но сейчас это было неважно. Важен был драйв.

Парень резко ударил медиатором по струнам. Китайский пятнадцативаттный комбик, стоявший на полу, захлебнулся перегрузом, выплюнув в комнату густой, вязкий аккорд. Красный диод «Overdrive» горел, как злой глаз.

— Не то, — выдохнул Максим, вытирая потный лоб рукавом футболки. — Слишком чисто. Нужно больше грязи.

До школьного фестиваля «Осенний гром» оставалось всего две недели. Для Максима, которому шестнадцатый год казался вечностью, это был не просто концерт. Это был Рубикон. Линия фронта, отделяющая его, серого троечника с последней парты, от статуса легенды школы. Ну, или хотя бы человека, с которым здороваются старшеклассницы.

Он выкрутил ручку «Gain» на максимум.

Дж-ж-ж-ж!

Вибрация прошла сквозь пол, отдалась в пятках, заставила задребезжать стекло в серванте, где пылился мамин «парадный» хрусталь. В этой комнате, оклеенной плакатами Metallica и Nirvana, Максим чувствовал себя богом. Единственным, кто здесь решал, каким будет этот мир.

В стену постучали.

Стук был глухой, но настойчивый. Не кулаком — костяшки звучат звонче. Казалось, били чем-то твёрдым, может быть, ручкой швабры или тростью. Тук-тук-тук. Три удара. Пауза. Тук-тук-тук.

Максим закатил глаза, не отпуская гриф.

— Ну конечно, — пробормотал он, обращаясь к портрету Курта Кобейна. — Началось. Симфония для батареи с оркестром.

За стеной справа жила «Соседка». Именно так, с большой буквы и без имени. Для Максима она была не человеком, а функцией — досадной помехой. Он никогда её толком не видел, но образ в голове сложился чёткий: старая, вредная грымза в засаленном халате, которая вечно бормочет что-то себе под нос и ненавидит всё живое. Ей просто завидно, что у кого-то есть цель.

Стук повторился. Теперь настойчивее, по батарее центрального отопления. Металлический звон разнесся по стояку с первого по девятый этаж, как тюремный телеграф.

— Да пошла ты, — огрызнулся Максим, хотя знал, что она не слышит. — Пять часов вечера. Имею право. По закону — до двадцати трех ноль-ноль!

Его раздражала эта мелочность. В его голове гремели стадионы, а тут, в этой убогой бетонной соте, какая-то тётка смеет диктовать ему условия.

Максим мстительно прибавил громкость.

— Хочешь войны? Ладно.

Он ударил по струнам с удвоенной силой, начиная вступление к «Enter Sandman». Рифф получился рваным, агрессивным. Это был вызов. Он играл не для музыки, а против стены. Он хотел заглушить этот укоризненный стук, растворить его в дисторшне, уничтожить само существование соседки своим звуковым напором.

Стена молчала минуту. Потом раздался ещё один удар — слабый, почти не слышный за ревом гитары. Будто что-то упало. Или кто-то бессильно уронил руку.

Максим усмехнулся. Он решил, что победил. Доиграв фразу до конца, он резко заглушил струны ладонью. В наступившей тишине слышно было только, как гудит трансформатор в усилителе и как бешено колотится его собственное сердце.

В квартире пахло пылью, канифолью и разогретым пластиком. За окном, в сизых сумерках ноября, зажигались огни точно таких же панельных домов-близнецов. Максим отложил гитару и подошёл к окну.

— Искусство требует жертв, — пафосно сказал он своему отражению в тёмном стекле.

Он чувствовал себя хозяином положения. Он отстоял свою территорию. Ему и в голову не приходило, что тот последний, слабый стук был не угрозой, а просьбой о пощаде.

Максим выдернул шнур из комбика и пошел на кухню ставить чайник, довольный собой. Стена молчала.

Глава 2. Тёмная комната

На следующий день «война» была прервана вероломным ударом в спину. Ударила мама.

— Макс, отнеси яблоки соседке из сорок второй.

Максим застыл в дверях своей комнаты с одним кедом в руке.

— Кому? — переспросил он, надеясь, что ослышался.

— Анне Сергеевне. Тётя Люба из деревни прислала два мешка, нам столько не съесть, сгниют. А она… ну, ты знаешь. Ей полезно.

«Она» и «ей». Мать говорила с той особенной, пониженной интонацией, с которой говорят о тяжелобольных или юродивых. Максима передернуло.

— Мам, я не пойду к этой мегере. Она мне вчера полдня в стену долбила.

— Максим! — Мать вытерла руки о полотенце. — Она не долбила, а просила тишины. Возьми пакет и иди. И веди себя прилично.

Максим выругался про себя, но пакет взял. Тяжелый, набитый антоновкой. Яблоки пахли резко и кисло — запахом неизбежной осени.

Он вышел на лестничную площадку, чувствуя себя идиотом. Идти к врагу с дарами. Унижение. Он нажал на кнопку звонка. Звонок не работал.

Максим вздохнул и постучал. Громко. Пусть знает, кто пришёл.

За дверью было тихо. Потом послышался странный звук — не шаги, а скорее шорох, будто кто-то вел ладонью по обоям. Щелкнул замок. Дверь медленно открылась внутрь.

— Кто там? — голос был не скрипучим. Он был плоским, лишенным интонации.

Максим набрал в грудь воздуха, чтобы выпалить заготовленное «здрасьте», и поперхнулся.

Конец ознакомительного фрагмента.