Ампутация совести.

Операционная была залита безжалостным, бестеневым светом галогенных ламп. В моей профессии тени — это материал, и мне нужен был абсолютный контроль над контрастом.

Пациент потел. Крупные капли катились по одутловатому лицу, впитываясь в воротник дорогой итальянской сорочки. Илья Петрович, крупный чиновник из департамента градостроительства. Человек, чьей единственной подписи на прошлой неделе хватило, чтобы пустить под бульдозер целый жилой квартал ради нового торгового центра. По документам здание проходило как аварийное. По факту — под завалами рухнувших перекрытий до сих пор искали двоих.

— Вы уверены, что это... навсегда? — его голос дрогнул. Он старался не смотреть на хромированный стол в центре комнаты.

— Навсегда, если вы сами не решите ее выкупить обратно, — сухо ответил я, калибруя температурный режим криокамеры. Индикаторы на панели мигнули синим, подтверждая готовность: минус сто девяносто шесть градусов по Цельсию. — Но, как показывает моя практика, за совестью еще никто не возвращался. Без нее спится гораздо лучше.

Илья Петрович нервно сглотнул и стянул галстук.

— Я не сплю уже четвертые сутки. Стоит закрыть глаза, и я слышу, как трещит бетон. Как они там... в темноте. Врачи выписывают транквилизаторы, но они не берут. Моя жена говорит, что я стал кричать во сне. Если вы действительно можете это убрать... Я заплачу вдвое больше.

— Стандартной таксы будет достаточно. Раздевайтесь по пояс и ложитесь на живот. Руки вдоль туловища.

Он повиновался с поспешностью отчаявшегося человека. Когда чиновник лег на специальное покрытие стола, состоящее из мельчайшей кварцевой крошки, я опустил основной свет. Направленные прожекторы ударили по нему под острым углом, выбивая на стене и полу его тень. Густую, черную, подрагивающую по краям.

Тень чиновника была тяжелой. Она пульсировала, словно живой сгусток мазута, вобравший в себя весь его страх, липкую вину и остатки эмпатии. Именно это мне и предстояло отсечь.

Я подошел к инструментальному столику. Никаких громоздких медицинских скальпелей. Мой рабочий инструмент больше напоминал изящный ювелирный штихель для работы с капризным металлом — тончайший резец из осмиевого сплава, выверенный до микрона. Тень нельзя просто отрезать грубой сталью. Ее нужно филигранно отслаивать от якорей привязки: пяток, кончиков пальцев, основания позвоночника и затылка.

— Закройте глаза. Будет холодно и больно, — предупредил я. — Двигаться нельзя. Ремни я не использую принципиально: если начнете сопротивляться, тень порвется. Рваная тень — это шизофрения до конца ваших дней. Вы поняли?

— Да, — выдохнул он в поверхность стола. — Делайте.

Я встал у его ног. Инструмент привычно лег в ладонь. Я прикоснулся острием к тому месту, где пятка Ильи Петровича соприкасалась с темным пятном на столе.

Как только осмий коснулся границы между светом и тьмой, раздался звук, похожий на треск рвущегося шелка. Чиновник глухо зарычал сквозь зубы. Его тело напряглось, мышцы спины пошли буграми.

— Дышите, — скомандовал я, плавно ведя резцом вдоль контура его левой ноги.

Тень сопротивлялась. Она цеплялась за своего хозяина так, как плоть цепляется за кость. В месте разреза не было крови, но в воздух поднимался едва уловимый пар, пахнущий озоном и старой медью. Я методично отсекал привязки. Левая нога. Правая. Линия бедер.

Самое сложное — позвоночник. Здесь базируется фундамент личности. Я сменил угол наклона штихеля и провел тонкую линию от копчика к шее. Илья Петрович вскрикнул — громко, срываясь на хрип. Его тень на столе внезапно дернулась, исказилась, принимая очертания чего-то уродливого, сгорбленного под тяжестью невидимых плит. Она корчилась от боли, которую ее хозяин больше не хотел нести.

— Почти всё. Затылок, — коротко бросил я.

Последний, ювелирный надрез. Щелчок — скорее на ментальном уровне, чем на физическом. Связь оборвалась.

Человек на столе обмяк, тяжело и размеренно дыша. А вот то, что осталось лежать на кварцевом покрытии рядом с ним, продолжало слабо пульсировать. Я быстро надел перчатки из полимерной сетки и взял пинцет.

Чтобы зафиксировать края разорванной связи на теле пациента и предотвратить «кровотечение» эмоций, я использовал амальгаму на основе чистейшего серебра. Серебро обладает идеальной проводимостью и мгновенно абсорбирует остаточную эмпатию, запечатывая контур. Несколько быстрых мазков по ключевым точкам — и дело сделано.

Я подцепил тень пинцетом. Она оказалась на удивление плотной, похожей на кусок тончайшего графена, пропитанного мраком. Тень слабо извивалась, пытаясь дотянуться до Ильи Петровича, но я уже опускал ее в цилиндр криокапсулы.

Щелчок герметичного замка. Пшик жидкого азота. Внутри капсулы тень мгновенно свернулась в крошечный, угольно-черный комок и замерла. Я наклеил на стекло цилиндра штрихкод с сегодняшней датой и номером 4018.

— Можете вставать, — я стянул перчатки и бросил их в утилизатор.

Илья Петрович медленно поднялся. Он сел на краю стола, моргая от яркого света. Его лицо изменилось. Ушла былая одутловатость, исчезла складка между бровей. Но главное — изменились глаза. Они стали идеально ясными, спокойными и абсолютно пустыми.

Он посмотрел на свои руки, затем перевел взгляд на пол. Света было достаточно, но ни единого намека на темный силуэт рядом с ним не появилось.

— Как вы себя чувствуете? — профессионально поинтересовался я.

Чиновник потянулся за рубашкой. Его движения стали плавными, уверенными, без малейшего намека на недавний тремор.

— Отлично, — его голос звучал ровно, как метроном. — Удивительная легкость в голове. Знаете, доктор... Я только что понял, как оптимизировать процесс сноса того квартала. Мы теряли время на согласования с жильцами. Завтра я подпишу указ о принудительном расселении по статье чрезвычайного положения. Это сэкономит бюджету десятки миллионов.

Он застегивал пуговицы, даже не вспоминая о тех двоих под завалами, из-за которых пришел сюда час назад. Совесть больше не давила на его грудную клетку. У него ее просто не было.

Он положил на стол пухлый конверт.

— Здесь оговоренная сумма плюс бонус за срочность. Вы делаете полезное дело, доктор. Избавляете людей от рудиментов.

Я молча кивнул, убирая конверт в ящик стола. Илья Петрович надел пиджак и, чеканя шаг, направился к выходу. Дверь за ним бесшумно закрылась.

Я остался один. Подошел к криокамере, где в ячейке 4018 спала замороженная вина чиновника. В моей работе не было места морализаторству. Я продавал людям их собственное спокойствие. Я был всего лишь хирургом, удаляющим воспаленный аппендикс души.

Но в последнее время, глядя на сотни черных комков в криогенных колбах, я всё чаще ловил себя на мысли, что когда-нибудь этот банк взорвется.

Индикатор на двери приемной мигнул зеленым. Пришел следующий клиент.

***

Зеленый глаз индикатора над массивной стальной дверью мигнул, разрезая стерильный полумрак приемной. Я нажал педаль под столом, запуская цикл вытяжки. В воздухе все еще висел тяжелый, железистый запах чужого облегчения — фантомный след тени чиновника.

Дверь с тихим шипением пневматики ушла в паз. На пороге стояла женщина.

Она совершенно не вписывалась в клиентуру, которая обычно обивала порог моей подпольной клиники. Сюда приходили люди в дорогих костюмах, с влажными от кокаина и страха ладонями, воротилы теневого бизнеса, уставшие от панических атак наемные убийцы и коррумпированные судьи. Те, кому совесть мешала увеличивать капиталы и крепко спать. Эта же женщина выглядела так, словно ошиблась этажом в городской поликлинике.

Тонкое драповое пальто не по сезону, плотно сжатые губы, лишенные помады, и глаза — воспаленные, с глубокими тенями недосыпа. Она сжимала в руках объемную термосумку из плотного неопрена, прижимая ее к груди так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Мы закрыты, — сухо произнес я, не вставая из-за стола. — Прием по рекомендациям и только по предварительной записи. Вы ошиблись адресом.

— Доктор Рихтер? — ее голос дрожал, но в нем лязгнула сталь отчаяния. — Мне сказали, что вы лучший. Что вы беретесь за то, от чего отказываются другие. Мясники из Нижнего Города сказали, что только у вас есть оборудование для... обратного процесса.

Я замер. Рука, потянувшаяся к кнопке вызова охраны, остановилась в миллиметре от пластика.

— Обратного процесса не существует, — чеканя каждое слово, ответил я. — Медицински, физически и метафизически. Я хирург, а не портной. Я отсекаю некротизированную эмпатию. Я не пришиваю ее обратно. Иммунитет души отторгает чужую совесть со стопроцентной вероятностью. Это вызывает ментальный сепсис. Человек сходит с ума за трое суток в абсолютной агонии. Уходите.

Она сделала шаг вперед, игнорируя мой тон.

— Мой муж... он не всегда был таким. Пять лет назад он пошел на повышение. Стал жестче. Потом — жестоким. А год назад он исчез на выходные, а вернулся... пустым. Идеальным хищником. Он больше не чувствует ни жалости, ни любви, ни границ. Вчера он сломал руку нашему сыну за то, что тот слишком громко смеялся. Он сделал это методично, с холодным безразличием. Как ломают карандаш. Завтра он убьет нас, я это знаю. Он сам мне это сказал за завтраком, размешивая сахар в кофе.