Глава 1: Дело без начала и без конца

Папка легла на стол – и в ней не было ничего кроме вопросов

Утро которое начинается с чужой тайны

Папка была тонкая. Вот что удивило Марину Соколову в первую секунду – не содержимое, не имя на обложке, а именно толщина. Три миллиметра картона, несколько листов внутри и больше ничего. Она повертела её в руках, как будто надеялась, что страницы появятся сами собой, если хорошенько встряхнуть.

Начальник отдела Геннадий Борисович Крылов стоял у окна и смотрел на улицу. Спиной к ней. Это был его фирменный приём – давать задание и не смотреть в глаза, пока человек не переварит сказанное.

– Геннадий Борисович, – она положила папку на стол. – Здесь три страницы.

– Я знаю.

– Это всё дело?

Он наконец повернулся. Крылов был человеком без лишних слов и без лишних движений – невысокий, плотный, с короткими седыми волосами и привычкой смотреть чуть дольше, чем нужно.

– Это всё что у нас есть, – сказал он. – Поэтому оно у тебя.

За окном шёл ноябрьский Петербург. Не тот красивый ноябрь с первым снегом и детским восторгом – а тот настоящий, взрослый: мокрый асфальт, низкое небо цвета старого свинца и прохожие, которые идут с опущенными головами, как будто город давит сверху.

Марина Соколова работала следователем одиннадцать лет. За это время она видела дела толстые, как романы Толстого, и дела тонкие, как записки. Но такого – три страницы и ни одной зацепки – не видела никогда.

Ей было тридцать восемь. Точнее, тридцать восемь и два месяца – она считала месяцы с тех пор, как поняла, что к сорока хочет иметь что-то большее, чем звание и чистый стол. Что именно – она пока не формулировала. Просто чувствовала, что время идёт, а она всё стоит на месте, как та тонкая папка с тремя страницами.

Она открыла её.

Первый лист – протокол осмотра места происшествия. Стандартный бланк, заполненный аккуратным почерком дежурного следователя Васечкина. Дата: девятое ноября. Адрес: улица Некрасова, дом четырнадцать, квартира тридцать один. Жертва: Алексей Игоревич Веденеев, тридцать четыре года. Причина смерти: предположительно острая сердечная недостаточность. Следов насилия: не обнаружено. Посторонних в квартире: не выявлено.

Второй лист – краткая справка. Веденеев Алексей Игоревич. Холост. Работал дизайнером в небольшой рекламной студии. Снимал квартиру три года. С соседями не конфликтовал. Родители живут в Пскове, узнали о гибели сына от участкового. Последний звонок по телефону – восьмого ноября в двадцать три сорок семь, абонент неизвестен, номер зарегистрирован на юридическое лицо, которое уже год как ликвидировано.

Третий лист – и это был уже почти анекдот – чистый. Совсем. Без единой буквы.

Марина подняла взгляд на Крылова.

– Третий лист пустой.

– Это для твоих записей, – сказал он без улыбки.

Она закрыла папку. Положила руки на стол. Посмотрела в окно, потом обратно на него.

– Почему мне? У Романова сейчас два незакрытых дела, у Литвиновой – три. У меня сейчас чисто.

– Именно поэтому.

– Геннадий Борисович. Здесь нет ничего. Молодой парень, живёт один, умирает от сердца в тридцать четыре года. Это трагедия, но это не моя работа. Это врачи.

Крылов подошёл к столу и сел напротив неё. Он так делал редко – обычно разговаривал стоя. Это означало, что сейчас будет что-то важное.

– Веденеев не состоял на учёте с сердечными заболеваниями, – сказал он тихо. – Вообще никогда. Последний медосмотр три месяца назад – абсолютно здоров. Более того – он занимался бегом. Участвовал в полумарафоне в сентябре. Финишировал.

Марина помолчала.

– Это в деле не указано.

– Это в деле не указано, – согласился он. – Потому что Васечкин не копал. Дежурный вызов, смерть без явных признаков насилия, родственники в провинции, соседи ничего не слышали. Галочка и до свидания.

– А кто-то не согласен с галочкой?

Крылов встал. Снова подошёл к окну – этот его разворот туда-обратно означал, что ответ будет уклончивым.

– Мне позвонили, – сказал он. – Неофициально. Попросили посмотреть внимательнее. Кто позвонил – не спрашивай.

Марина не спросила. За одиннадцать лет она научилась слышать то, что не говорят вслух. Крылов получил звонок сверху. Может, из прокуратуры, может, ещё выше. Это означало, что дело важнее, чем три страницы.

– Хорошо, – сказала она. – Я возьму.

Крылов кивнул. Разговор был закончен.

Марина взяла папку под мышку, поднялась и пошла к двери. Уже в дверях остановилась.

– Геннадий Борисович. Если здесь что-то серьёзное – мне нужны ресурсы. Криминалистика, запросы, оперативное прикрытие если понадобится.

– Будет всё что попросишь, – сказал он.

Это тоже было необычно. Обычно за ресурсы надо было воевать.

Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Коридор был длинным, серым, с флуоресцентными лампами, одна из которых мигала уже третью неделю. Марина шла по нему и думала: тридцать четыре года, здоровый как бык, бегун, и вдруг – сердце. В ноябре. В одиночестве.

Что-то в этом было не так. Она не могла объяснить – что именно. Просто не так, и всё.

Три страницы и ни одной зацепки

Свой кабинет Марина Соколова занимала уже шесть лет. Небольшая комната на третьем этаже, два окна, выходящих во двор-колодец, старый письменный стол из девяностых, на котором был виден слой за слоем весь её профессиональный путь – царапины, кофейные кольца, один глубокий порез от какого-то дела, которое она уже не помнила.

Она положила папку в центр стола и включила настольную лампу – дневной свет из окна был никудышный, особенно в ноябре. Достала блокнот. Раскрыла папку снова.

Итак. Алексей Игоревич Веденеев.

Марина начала с самого простого – с того, что было написано. Место жительства: улица Некрасова. Она знала этот район. Старые дома, высокие потолки, соседи через стену, консьержей нет, домофоны работают через раз. Не бедный район, но и не богатый. Такой – средний. Где живут люди, которые не хотят привлекать внимания.

Дизайнер в рекламной студии. Значит, работа нестабильная – проекты, дедлайны, заказчики. Снимал квартиру три года. Три года на одном месте – это уже что-то. Человек, который привязан к месту, к городу. Не перекати-поле.

Холост. Это ни о чём не говорит, но Марина отметила. Тридцать четыре, холост, живёт один. Либо сам выбрал, либо не сложилось. Ни то ни другое не преступление.

Последний звонок – в двадцать три сорок семь. Почти полночь. Кто-то звонил ему или он звонил кому-то? В справке написано расплывчато: “звонок по телефону”. Марина достала ручку и написала в блокноте первый вопрос: исходящий или входящий?

Номер зарегистрирован на ликвидированное юридическое лицо. Это уже интереснее. Ликвидированное – значит, формально его не существует. Но кто-то же звонил с этого номера? Телефон работал. Значит, кто-то платил за него. Или платил когда-то, и сим-карта просто ещё активна.

Она написала второй вопрос: полные данные юридического лица, история регистрации, учредители.

Третий вопрос пришёл сам: почему Васечкин не задал ни одного из этих вопросов?

Ответ был простой и невесёлый. Потому что смерть выглядела естественной. Потому что молодые люди иногда умирают от сердца – редко, но бывает. Потому что ноябрь, конец смены, холодно, и дома ждут. Потому что никто не сигнализировал – ни соседи, ни родственники, ни коллеги.

Но кто-то позвонил Крылову.

Марина откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. Там была трещина, которую она знала наизусть – она тянулась от угла к центру и там раздваивалась. В трудные моменты она смотрела на эту трещину и думала. Привычка дурацкая, она сама это понимала, но менять не собиралась.

Значит, кто-то знал про Веденеева. Кто-то, у кого есть выход на начальника следственного отдела или выше. Этот кто-то считает, что смерть не естественная. Но назваться – не назвался. Почему? Или потому что у него нет доказательств. Или потому что сам боится.

Оба варианта плохие. Первый – значит, Марине предстоит работать в темноте. Второй – значит, то, что она найдёт, может быть опасно.

Она снова открыла справку на Веденеева. Родители в Пскове – Игорь Николаевич и Людмила Семёновна. Значит, надо ехать в Псков или хотя бы звонить. Коллеги из рекламной студии – адреса студии в деле нет. Само собой, Васечкин не записал. Где-то в телефоне Веденеева должен быть контакт работодателя.

Телефон. Марина снова посмотрела в папку. О телефоне ни слова. Где он? Остался в квартире? Изъят? Нет – изъятия в протоколе нет.

Она позвонила Васечкину.

Тот ответил после четвёртого звонка, голосом человека, которого разбудили, хотя было уже начало одиннадцатого утра.

– Васечкин, это Соколова. По делу Веденеева.

– А, это которое с Некрасова? – В трубке было слышно, как он что-то переставляет. – А что с ним?

– Телефон жертвы. Где он?

Пауза.

– Ну… в квартире остался, наверное. Мы не изымали – оснований не было.

– В квартире. Квартира опечатана?

– Должна быть. По протоколу.

– По протоколу или точно?

Ещё одна пауза, длиннее.

– Я там не был с той ночи, – признался Васечкин. – Соколова, слушай, там же всё чисто было. Сердечный приступ, эксперт посмотрел, я протокол составил…

– Эксперт вскрытие провёл?

– Нет. Мы… предварительно это сердце. Полное вскрытие не назначали.

Марина закрыла глаза. Подышала секунду.

– Значит, до сих пор нет официальной причины смерти, – сказала она ровно. – Телефон, возможно, в незапертой квартире. И вскрытие не проведено. Я всё правильно понимаю?

– Соколова, ну это же…

– Спасибо, Васечкин. Всего доброго.

Она положила трубку. Посмотрела на блокнот. К трём вопросам добавились ещё два: немедленно организовать вскрытие и выехать на квартиру сегодня же.

И вот тут что-то внутри – то, что она называла “профессиональным чутьём”, а её бывший муж называл “занудством” – сказало ей: это дело непростое. Не потому что в нём есть что-то очевидно криминальное. А именно потому, что нет ничего. Совсем ничего.

Пустота – это тоже улика.