Андрей Но

* * *

Глава 1. Смотрящий в Ночь

Предрассветную дымку, что тянулась над кукурузным полем, вдруг вспугнул звонкий удар чем-то железным. Нестерпимый звук повторился. Еще один. Следом – протяжный, душераздирающий крик. Это означало, что в племени Кланяющихся Предкам наступил новый день.

От насильственного пробуждения сердце Ачуды противно заколотилось. Сглотнув пересохшим горлом, он недовольно перевернулся на другой бок. Невнятные остатки сна кричали о чем-то важном. В зажмуренных глазах почему-то всплывал аконит – тягуче-синей расцветки цветок. Красивый и ядовитый. С тех пор, как его мать им отравилась, любое напоминание о цветке сопровождалось застарелой болью. Но почему же в этот раз ему так хорошо?.. Ачуда попытался вспомнить сон, но звонкие удары железной болванки за стенами жилища снова напомнили о том, что Отец не ждет.

Мальчик поднялся на локтях и тяжело выдохнул. Спина ныла и плакалась, что не смогла отдохнуть подольше, а вчерашние порезы на боках надоедливо саднили. Посланник Зари издал очередной вопль.

Вот бы ему в глотку залетел стриж, – представил Ачуда. Но стрижи рассекали воздух лишь по вечерам, а крикун подавал голос исключительно утром.

Отбросив прядь волос со взмокшего лба, мальчик окинул помещение взглядом. Было темно, но он разглядел пустую отцовскую лежанку.

Его отец, как и положено воинам племени, уже потел и звенел акинаком в боевом плясе с другими воинами под чутким присмотром главы военного совета, Бидзиила, Побеждающего Всегда. О главе ходили головокружительные слухи, но ни один из них отец не считал нужным прояснять сыну. Однако второе имя своего командующего, Побеждающий Всегда, отец если и поминал, то с непонятной усмешкой, природу которой Ачуде до сих пор не довелось понять.

Сам же отец, помимо своего первого имени – Жигалан, подаренного матерью при рождении, успел обрести за жизнь и второе – Бьющий в Грудь. В свою или чужую – Ачуда не знал, так как не застал миг, когда его отца этим прозвищем наградили.

В жизни каждого человека однажды наступал миг или поступок, что поразительно точно и емко отражал всю его сущность, какой бы та противоречивой не казалась. То, чем человек жил, то, чем гордился, чего боялся, и ради чего был готов собой пожертвовать. Второе имя было предназначением, которое в человеке сумели разглядеть другие.

Но по правде, не было столь уж важным, какое и в ком предназначение выявили, ведь долг для всех был уготован один – жить ради освобождения Отца. Освобождать или, на худой конец, с предельной отдачей способствовать этому, как можешь. Остальное в племени Кланяющихся Предкам, с тех пор как открылась историческая правда, было вторичным. Но помимо долга перед Отцом, жизнь племени отягощала и другая, на приземленный взгляд Ачуды, куда более животрепещущая проблема.

Ачуда, как и большинство других подростков, кого он знал, родились и существовали в условиях непрекращающейся войны и страшной угрозы, нависшей над многострадальным племенем. Имя ей было Пожирающие Печень.

Пожирающие Печень представляли собой кочевую общину, пришедшую, по подозрению вождя, с дикого юга, и ее представители занимались тем, что пожирали печень. А также сердце, мочевые бобы, грудные меха и остальную дымящуюся в сумеречном воздухе требуху, которую выдирали из порванных животов поверженных противников. А их противниками были все, кто не был выходцем из их рода.

Откуда именно они пришли, зачем, в каком количестве, и какие участки Кровоточащего Каньона уже успели заполонить – никто не знал. Но одно было известно точно – нападали каннибалы под покровом ночи, а убивали ровно столько, сколько велел им желудок. Для них племя Ачуды было чем-то вроде стада бизонов, которое нет необходимости пасти, и которое нецелесообразно вырезать целиком и разом. На территории Кланяющихся Предкам было достаточно людей, чтобы удовлетворять продовольственные нужды людоедов на протяжении многих и многих зим.

В свою очередь, подобная, пусть и дальновидная, неспешность Пожирающих Печень, позволила мудрому вождю Пу-Отано, Приручившему Гром, выиграть время, чтобы учредить братство Смотрящих в Ночь. Должность для самых храбрых мужей племени.

Должность Смотрящего в Ночь не была до той критичной степени важной, как у освободителей Отца на карьере. Не была настолько почетной, как у воинов и особенно у личной гвардии вождя. Она не была у всех на виду и почитаема простым, вечно голодным и уставшим людом, как у сеятелей, гончаров, ткачей и кожевников. Она не приводила в восторг, как плоды воображения мастеров среди резчиков по кости, и она даже не вызывала облегченный возглас пересохшего горла, который часто приходилось слышать водоносам. Но эта должность была необходима. И соплеменники, помнили они об этом или уже давно позабыли, в ней остро нуждались. Это ясно читалось по глазам тех, кто нес дозор.

Те, кому удавалось из подсобников – их именовали Ждущими Закат – дослужиться до гордого звания Смотрящего в Ночь, выглядели понуро, необычайно серьезно, надломлено, как освободители Отца с грузом железной руды на плечах, но груз этот был невидим. Поговаривали, что такими их делают столкновения с теми, от кого они защищают границу. Враждебное племя Пожирающих Печень было столь бесчеловечным, что всего после одной встречи с его представителями глаза выжившего Смотрящего в Ночь менялись навсегда.

Этот тяжелый, надорванный взгляд еще в самом детстве настолько потряс Ачуду, что он уже тогда навсегда решил для себя, кем хочет стать. Этот взгляд был полон ответственности и он подчеркивал – не хуже церемониальных пестрых раскрасок на лице их пророка Матаньяна-Юло – важность службы на границе. Ачуда хотел доказать всем, что готов ее понести.

А еще такой взгляд был у его отца. Но не от столкновений с каннибалами, а сразу после смерти матери. Ее гибель необъяснимым образом разрознила отца и сына. Жигалан с безразличием отнесся к выбору Ачуды встать на границе племени с копьем в руке и к тому, что там может с ним произойти. Он даже помог ему вступить в тренировочный лагерь, куда набирали исключительно мальчишек и только из полных семей. Объяснялось это тем, что в полноценных и любящих семьях с самого начала прививали чувство ответственности, дисциплины и заботы о своих, чего нельзя сказать об одиночках и сиротах, которые привыкли думать лишь о собственной шкуре. А все Смотрящие в Ночь, включая Ждущих Закат, были братством, где каждый был поглощен ответственностью за своего собрата и всегда должен быть уверен, что сможет обвиснуть на его плече в трудный момент.

Ачуда не был из полной семьи, но его отец был воином племени. А перед воинами, по громогласному предписанию вождя, в племени должны были открываться любые двери…

Дверь содрогнулась от мощных ударов, заставив Ачуду схватиться за древко своего копья, которое он в последнее время из соображений закалки использовал вместо подушки.

– Ачуда, ты еще здесь? – раздался крик его друга, Ориганни. – Я знаю, что здесь, скорее выходи!..

Ачуда украдкой высунулся в маленькое окошко, что открывало вид на дверь с уличной стороны. Друг был обращен к нему спиной, старательно прикладывая ухо к створке. Ориганни был высоким, с коротко обрубленными волосами, с узкими, юношескими плечами и щуплой грудью, но с сильным и довольно волевым для его лет подбородком. Бесшумно просунув руку с копьем, Ачуда с силой ткнул тупым концом друга под лопатку.

Ориганни вскрикнул, и резко развернулся. Его копье, описавшее полукруг, со свистом опередило взгляд, которым он нащупал Ачуду. Но тот легко блокировал удар и усмехнулся.

– Солнце едва встало, а ты уже соскучился по боли?

– Ты, клятый койот, – огрызнулся Ориганни, пытаясь свободной ладонью дотянуться до горящей от тычка лопатки. – Только и можешь, что со спины. Лицом к лицу ты всегда промахиваешься. Как я могу соскучиться по тому, чего от тебя все равно не дождешься?

– А на боку у тебя тогда что за рубец? – заметил Ачуда.

– Это от поединка на ножах с Могулем.

– Ага, конечно… – Ачуда фыркнул.

Могуль был командиром Смотрящих в Ночь, и случаи, когда он посещал ристалище, были единичны. Оно и к лучшему. Среди ребят ходили слухи, что этот человек чрезмерно серьезен и жесток и не разменивается на тренировочные поединки, просто потому что в них нельзя убивать. Даже ветераны Смотрящих в Ночь избегали его компании. – Тогда зачем же ты еще явился в такую рань? Похвастать этой байкой?

– На границу нужны несколько новых Ждущих Закат, – глаза Ориганни лихорадочно горели. – Сегодня будет отбор. Сам Могуль пожалует.

Голова и рука Ачуды исчезли в отверстии бойницы, а через мгновение он вылетел из распахнувшейся двери, успев подхватить заваливающееся копье, которое оставил стоять снаружи.

– Бежим, – коротко он бросил другу, и они помчались.

Босые и ороговевшие пятки, как и положено у настоящих бойцов, шлепали по глиняной плитке, которой была вымощена Площадь Предков. Ее жители все еще дремали в своих мазанках, и лишь единичные фигуры блуждали в полутьме: жрецы, совершавшие обход, Жадный Гнад и его помощники, раскладывающие на лотках съестное и имущество для обмена, водоносы, толкающие перед собой телегу с кувшинами из обожженной глины. Вместе с ними площадь оживляли мескитовые деревца, юкка, опунция, карликовые дубы, и грубые и нескладные изваяния из камня вперемешку с рудой – их серые провалы глаз не смыкались даже ночью, чтобы подать своим потомкам пример подлинной самоотдачи. Но главной достопримечательностью был конечно же Скальный дворец. Кирпичные домики, в одном из которых и жил Ачуда со своим отцом, попросту терялись в его монументальной тени. Однако подобной роскоши за пределами Площади Предков не наблюдалось.

Преодолев ворота и торчавших возле них краснорожих воинов, друзья вырвались в просторы Кровоточащего Каньона. Здесь уже вовсю кипела жизнь. Люди носились с вязанками прутьев и корзинами с расходным материалом для своей работы. Дети тоже бегали, но не бездумно, мешаясь под ногами, а деловито, привлеченные к рутинным заботам, на которые не оставалось времени у взрослых. Посланник Зари вышагивал среди них, беспощадно лупя железной болванкой в подвешенный на шею чугунный гонг, не забывая выдавливать из себя протяжные крики.

Если у ограды еще встречались относительно просторные куполообразные хоганы с мощными деревянными шпалами в основе, построенные еще до войны, то по мере отдаления от Площади Предков, утоптанную и голую землю уже наводняли вигвамы из шестов и жухлой кукурузной кожуры. О водоснабжении и отхожих канавах, которые изобиловали на Площади Предков, не могло быть и речи. Нужник был общим и смердящим, оборудованным под компостирование, и дренажированным для отвода мочи. Жизнь в блокаде под гнетом Пожирающих Печень научила людей извлекать пользу из всего, даже из собственного дерьма – его смешивали с остальным растительным мусором, золой и удобряли бедную, каменистую почву. Должность была незавидной, позорной, но необходимой для нужд племени. Жрецы и сам пророк Матаньян-Юло открыто призывали уважать изготовителей компоста, так как в их труде отслеживалась божественная природа – смешение неблагородных материалов для превращения в качественно другой, дарующий жизнь или шанс на ее поддержание.

Но эти красноречивые слова все равно не могли переубедить Ачуду – по его мнению, такая должность была уготована исключительно для неудачников. Вещания же жрецов лишь были попыткой не дать мусорщикам покончить с собой, улегшись на Прощающих Холмах. Ведь кто-то же должен был заставить их дух гордо воспрянуть, а плечи – взвалить на себя то, во что не пожелали вляпываться все остальные.

В самых неблагоприятных участках – в низинах, на крутых склонах или сильно продуваемых местах – встречались самые примитивные лачуги, а порой и вовсе одноместные шалаши, подходящие скорее для одомашненного зверя, чем человека. Но каждый получал то, что заслуживает. Так утверждал Жигалан, и Ачуде хотелось в это верить.

Друзья приближались к Паучьей Погибели – просторной котловине, огороженной огненно-красной горной цепью, над которой обожали с визгом проноситься хищные птицы. Подростки здесь тренировались и готовились отдать свою жизнь долгу Смотрящего в Ночь. Но до тех пор, пока они еще не провели ни одной ночи на границе, их называли Презирающими День.

Босоногие и тощие мальчишки уже выстроились напротив Струглура, Кующего Дух. Ачуда его не любил. Презирающих День поочередно тренировали два ветерана Смотрящих в Ночь: один был ответственным за развитие духа и дисциплины, а второй за физическую подготовку, владение копьем, охотничьим луком и криком – подобием ножа, вырезанным из кости ноги человека – для ближнего боя. Второго наставника звали Уретойши, Поднимающий Ветер – он был моложе, улыбчивее, с соревновательным духом, и было не трудно догадаться, что Ачуда предпочтение отдавал именно его урокам, нежели нравоучениям Струглура.

Но, к немалому сожалению Ачуды, на тренировках больше времени уделяли, как ни странно, вовсе не боевой подготовке, а духовной. Струглур принуждал делать морально тяжелые вещи. Каждый мальчишка, который вступал в ряды Презирающих День, был обязан завести на свой выбор питомца и единолично ухаживать за ним, развивая в себе чувство ответственности, и не разлучаться с ним даже на тренировках. По этой причине на ристалище в Паучьей Погибели был установлен многокамерный вольер, из которого доносился несмолкаемый шум и возня.

А потом совершенно случайно, в любое время, вне зависимости от заслуг или провинностей, к юнцам мог подойти Струглур, и происходил примерно следующий диалог:

– Это крапивник? Они же юркие… Как его поймал?

– Я нашел яйца в расщелине, учитель.

– А остальные зажарил?

– Никак нет, учитель. Оставил в гнезде.

– Зря, – Струглур делал шаг к следующему. – А твой что? Захворал?

Мальчик, державший на руках какого-то хорька, дрожал.

– Нет, учитель. Он просто уже стар, поэтому так выглядит.

– Досадно. Может, облегчить его страдания прямо сейчас? – Струглур клал ладонь на рукоятку крика за своим поясом.

– Он не страдает, учитель. Я его недостаточно выгуливал, и ему не хватало солнца. Но я исправлюсь.

– Обещаешь? – вкрадчиво уточнял Струглур.

– Клянусь, учитель, – выдыхал Презирающий День.

– Ну, как знаешь…

Наставник шагал мимо подростка с игуаной на плече и останавливался напротив мешковатого юнца с серым лисенком, вьющимся у лодыжки.

– Редкий зверь. Как звать?

– Кусака, учитель.

– Что за имя такое? Он нападает на других?

– Нет, учитель. Я так его назвал, потому что он любит кусать меня за ногу. Но не больно, – картавил юнец, придерживая лисенка за шкирку, чтобы тот не вертелся.

– Как мило, – улыбался желтыми зубами Струглур. – Привязался к нему поди?

Губы Презирающего День начинали трястись.

– Н-н-нет, учитель.

– Бесчувственный, значит? Как же на тебя смогут положиться наши братья на границе, если ты к ним будешь столь же равнодушен?

– Т-т-точнее, да, учитель, я привязался, – поправлялся испуганный ученик. Наставник сверлил его внимательным взглядом.

– Хорошо, раз так, – пожимал плечами Струглур. – Тогда убей его. Сейчас.

Другие, стоящие в ряд мальчишки, в этот момент отворачивались, боясь привлечь к себе внимание. Хозяина лисенка начинало колотить, а пальцы разжиматься с загривка. Вдруг тот додумается убежать. Вдруг удастся все списать на случайность…

– Не вздумай, – цедил сквозь желтые зубы Струглур, читая на лице мальчика все, о чем тот успел подумать. – Правила ты знаешь.

Мальчик заливался слезами, но не смел заплакать навзрыд. Он поднимал озорно дрыгающего лапками лисенка за шкирку, а второй рукой принимал предложенный учителем костяной крик.

– Левее надо вводить, не в сам киль, – молвил Струглур, пристально следя за казнью Кусаки. Тот визжал, пытаясь извернуться, но пальцы мальчика держали крепко. Кровь заливала пояс и леггины. Тельце, почти переставшее барахтаться, выпадало из рук. Наставник выуживал из оцепеневшей ладони крик и вытирал острие о штанину мальчика.

– Что ж, ты доказал, что твое желание быть Смотрящим в Ночь – не просто ветер. Но у тебя большое сердце, малыш, – Струглур наклонялся к его зареванному лицу. – Хватит, чтобы насытить двух, а то и трех Пожирающих Печень за ночь.