Глава первая. Институт

Товарищ подполковник Полынный, начальник лаборатории психоакустической профилактики при закрытом номерном институте, чьё название состояло из аббревиатуры настолько длинной, что сотрудники давно перестали пытаться расшифровывать её вслух и называли учреждение попросту «Ящик», — стоял у окна четвёртого этажа и наблюдал, как по институтскому двору тащат ещё один рулон осциллографической бумаги, длиной, если верить накладной, в четыреста семь метров, а по факту — неизвестно сколько, потому что рулон разматывался сам собой, пока двое солдат несли его через плац, и бумага волочилась за ними, как хвост кометы, состоящий целиком из недописанных снов; и в этом, думал подполковник, зажигая папиросу отсыревшей спичкой, которая горела дольше, чем следовало бы физически возможному пламени, — в этом волочащемся, разматывающемся хвосте и заключалась вся суть их работы, потому что сон, как выяснилось экспериментальным путём ещё в пятьдесят восьмом году, не желает укладываться в границы протокола, сколько бы граф в этом протоколе ни предусматривала инструкция за подписью генерал-майора Тычинина, человека, который лично сны не видел никогда, о чём с гордостью сообщал на каждом совещании, будто отсутствие сновидений было признаком идеологической зрелости, а не банальной физиологической аномалии, которую следовало бы, по-хорошему, изучать в соседнем корпусе.

Лаборатория психоакустической профилактики занималась сущностью настолько секретной, что даже сама формулировка задачи менялась в зависимости от того, кто спрашивал: для комиссии из министерства это называлось «изучением группового бессознательного реагирования личного состава на предстартовые нагрузки», для особого отдела — «профилактикой пораженческих настроений через анализ сновидческого материала», а для самих сотрудников лаборатории, тех, кто действительно всю ночь напролёт слушал бормотание призывников, подключённых к энцефалографам советского производства, которые фиксировали фазы сна с точностью барометра, определяющего погоду по цвету неба, — для них это называлось просто: слушать метроном. Потому что за три года наблюдений выяснилась вещь, от которой у майора Клямбовича, второго по званию в лаборатории, начиналась мигрень всякий раз, когда он пытался объяснить её на бумаге: определённый процент призывников, никак не связанных друг с другом ни землячеством, ни казармой, ни группой крови, за одиннадцать — двенадцать часов до крупной техногенной аварии на объектах, к которым эти призывники не имели ни малейшего отношения, начинал видеть один и тот же сон. Не похожий сон. Не сон на общую тему. А один и тот же, покадрово совпадающий, вплоть до цвета плаща на человеке, идущем по мосту, которого ни один из спящих никогда в жизни не видел наяву, и вплоть до звука, с которым лопается натянутая нить — звука, который майор Клямбович, обладавший абсолютным слухом и незаконченным консерваторским образованием, определил как «до-диез малой октавы, взятый пиццикато, но без резонанса деки», — и этот звук снился одновременно четырнадцати, потом двадцати двум, потом, в ночь перед взрывом на заводе автотракторных деталей в области, название которой немедленно засекретили, — сорока одному призывнику из шести разных гарнизонов, ни один из которых не мог физически знать друг друга.

Систему назвали «Метроном» не потому, что кто-то придумал изящную метафору, а потому что первый прибор, фиксировавший синхронность засыпания у группы испытуемых, был буквально переоборудованным метрономом фабрики «Прогресс», у которого вместо маятника поставили самописец, и название прижилось раньше, чем успели придумать что-нибудь пристойное для отчёта, а переименовывать задним числом секретную разработку означало бы признаться, что у неё вообще было менее секретное начало, чего, разумеется, никто признавать не собирался.

Полынный докурил папиросу до фильтра, хотя фильтров у папирос того завода отродясь не водилось, что не помешало ему ощутить характерный привкус жжёного целлюлозного волокна — деталь, которую он впоследствии не смог объяснить ни себе, ни особому отделу, — и вернулся к столу, на котором лежала расшифровка последнего ночного протокола. Расшифровка гласила: сон номер триста восемьдесят четыре, зафиксирован у семнадцати испытуемых одновременно, содержание — человек в плаще идёт по мосту в городе, где название улицы на табличке меняется прямо на глазах у идущего, причём меняется не хаотично, а по некоторой закономерности, которую ни один из спящих не смог впоследствии внятно описать словами, хотя двое, независимо друг от друга, попытались напеть мелодию, соответствующую, по их ощущению, этой закономерности, и мелодии, будучи расшифрованы полковым капельмейстером, привлечённым для консультации без допуска к содержанию задачи, что само по себе являлось грубейшим нарушением режима секретности, — совпали нота в ноту.

Полынный знал этот город. Вернее, не знал, а помнил — тем особым видом памяти, которая относится не к пережитому, а к тому, что вот-вот случится, и это знание было для него источником постоянного, тлеющего, как папироса без фильтра, беспокойства, потому что три недели назад институт получил распоряжение свернуть тему «Метроном» полностью, без объяснения причин, с изъятием всех материалов и уничтожением магнитных лент, — распоряжение, подписанное не генерал-майором Тычининым, а совершенно другим ведомством, чьё название в документе было закрашено настолько небрежно, что при определённом угле света читалось насквозь, и Полынный, будучи человеком практического ума, этот угол света нашёл и прочитал название, после чего трое суток не мог заснуть вовсе, опасаясь увидеть тот самый мост.

Причина сворачивания темы формулировалась в закрытой части приказа обтекаемо — «в связи с невозможностью верификации предиктивной ценности данных в оперативных условиях», — но неофициально, в курилке четвёртого этажа, где сходились все, кому положено и не положено было курить, ходила версия тревожная: систему закрыли не потому, что она не работала, а потому что она работала слишком хорошо, и кто-то наверху — не Тычинин, кто-то выше Тычинина, — сообразил, что прибор, способный предсказывать аварию за двенадцать часов, автоматически становится прибором, способным её спровоцировать, потому что стоит трижды правильно предсказать взрыв — и любой взрыв, случившийся после третьего верного предсказания, немедленно начинает восприниматься не как случайность, техническая неисправность, разгильдяйство завхоза, а как звено заговора, вредительство, диверсия врагов, которых нужно немедленно найти, и чем точнее работал «Метроном», тем гуще становилась атмосфера подозрения вокруг любого совпадения, вплоть до того, что три случая производственного травматизма на трёх разных заводах в течение одной недели были представлены в закрытой сводке как «согласованная диверсионная активность», хотя единственным согласующим звеном между тремя заводами было то, что на всех трёх ночью накануне снился один и тот же плащ на мосту сорока одному призывнику, к производству не имеющих никакого отношения.

Майор Клямбович явился в кабинет без стука, что было для него нехарактерно — обычно он стучал трижды и выжидал ровно столько, сколько требовалось, чтобы Полынный успел убрать со стола то, что не полагалось видеть даже второму по званию, — но на этот раз ворвался с порога, держа в руках личное дело сержанта-срочника Огурцова, того самого, чья фамилия фигурировала во всех триста восьмидесяти четырёх протоколах моста как первый увидевший сон, тот, от кого сон, судя по фазовому анализу энцефалограмм, распространялся на остальных, будто испытуемый служил не наблюдателем, а передатчиком, антенной, ретранслятором чужого будущего, — и объявил, задыхаясь, что Огурцов демобилизован по документам ещё месяц назад, о чём в лаборатории никто не знал, потому что медкомиссия, комиссовавшая его, значилась в другом, вовсе не связанном с институтом гарнизоне, и что установить его нынешнее местонахождение не представляется возможным, поскольку по адресу прописки, указанному в личном деле, вот уже полгода располагается не жилой дом, а стройплощадка, — деталь, от которой у Полынного заныл зуб, ещё в детстве леченный с применением метода, признанного впоследствии антинаучным.

Институт, разумеется, официально прекращал существование темы «Метроном» согласно графику: сожжение лент было назначено на пятницу, комиссия по уничтожению уже утвердила состав из трёх человек, включая самого Полынного, чья подпись под актом должна была окончательно похоронить три года наблюдений под грифом «уничтожено за нецелесообразностью дальнейшего хранения»; но подполковник, вместо того чтобы готовиться к пятнице, третью ночь подряд перепечатывал на трофейной пишущей машинке, реквизированной ещё его отцом в сорок пятом году и передававшейся по наследству вместе с некоторым фамильным недоверием к любой официальной версии событий, — список всех испытуемых, чьи сны за три года хоть раз совпадали с координатами реальных происшествий, список, который он собирался не сжечь вместе с лентами, а унести с собой под подкладкой шинели, потому что интуиция, не менее развитая, чем у капельмейстера, отличающего до-диез от ре-бемоль на слух, подсказывала ему: список этот ещё понадобится, и понадобится не институту.

Список заканчивался фамилией «Огурцов», и напротив неё, в графе «текущее местонахождение», куда полагалось вписывать номер части, подполковник, поколебавшись, вписал единственное, что у него имелось: «предположительно движется в западном направлении, город с меняющимися названиями улиц», — формулировка, немыслимая ни для одного военного документа, ни настоящего, ни фальшивого, формулировка, которая, попадись она на глаза генерал-майору Тычинину, стоила бы Полынному не только погон, но и репутации человека, различающего сон и явь, — однако подполковник эту графу не вычеркнул, потому что твёрдо знал одно: тот, кто ищет по-настоящему, рано или поздно перестаёт заботиться о том, как выглядят записи в его протоколе, и начинает заботиться только о том, чтобы протокол был точен, даже если точность эта необъяснима словами, которыми пользуется остальное человечество, всё ещё верящее, что улицы называются постоянно, а сны не бывают чужими.

К утру пятницы, когда прибыла комиссия по уничтожению, папка с лентами была на месте, акт был подписан всеми тремя присутствующими членами, включая Полынного, чья подпись легла на бумагу твёрдо и без колебаний, — но список фамилий под подкладкой шинели комиссия, разумеется, не нашла, потому что комиссии полагается искать только то, что предусмотрено регламентом обыска, а регламент обыска, составленный людьми, никогда не видевшими сна номер триста восемьдесят четыре, попросту не предусматривал графы «подкладка шинели, содержимое неучтённое».

Тем же вечером подполковник Полынный подал рапорт об увольнении из рядов по состоянию здоровья — диагноз, вписанный полковым врачом после недолгих колебаний и одной бутылки спирта, значился как «хроническая бессонница неясной этиологии», — и через семнадцать дней, сдав табельное оружие, кабинет и допуск формы номер один, вышел за проходную «Ящика» человеком без звания, без должности и, как выяснилось довольно быстро, без всякой видимой цели, кроме одной, которую он не сформулировал бы вслух даже под угрозой трибунала: найти город, где меняются названия улиц, и найти в этом городе Огурцова, а с ним и остальных из списка, потому что кто-то же должен был слушать метроном теперь, когда институт, официально его уничтоживший, продолжал беспокоиться о нём куда сильнее, чем полагалось беспокоиться о чём-то, чего, по документам, больше не существовало.