Слой первый.

Из полосы невысокого леса выскочил кролик.

Он вылетел так, будто им выстрелили из ствола, — комок серой шерсти, растопыренные уши прижаты к спине, глаза налиты ужасом. За ним, ломая ветки, вывалились двое.

Парень — высокий, худощавый, с чёрными волосами, слипшимися от пота. Девушка — коса перекинута через плечо, светлая, как спелая пшеница; глаза цвета безоблачного неба. Они остановились на границе леса и солончака, одновременно приложили ладони козырьками ко лбам.

Кролик петлял. Бросался вправо, влево, выписывал немыслимые дуги по сухой, потрескавшейся земле сахеля. Его гнал инстинкт, который не знал, что от него уже ничего не зависит.

Девушка смотрела на зверька, потом отвела взгляд чуть в сторону. Её палец вытянулся вдаль.

Три шпиля пронзали облака. Дальние, призрачные, они уходили вверх так высоко, что казалось — это не здания, а геологическая формация, выросшая из недр земли вопреки всем законам тяготения. Нижние этажи терялись в дымке, средние сверкали стеклом, а вершины одного из них не было видно вовсе — она уходила выше облаков, туда, где даже воздух кончается.

С минуту они стояли молча, смотрели вдаль. Потом парень опустил руку, коснулся плеча девушки, и они развернулись одновременно. Лес сомкнулся за ними.

Как только их фигуры растворились в зелени, с верхушки старого дуба отделилась тень.

Ни звука. Только воздух перестал быть пустым.

Крылья распахнулись — широко, каждое перо прогнулось, разворачиваясь, ловя поток, опираясь на него как на твердь. Беркут не махал. Он парил, едва шевеля кончиками крыльев, выправляя траекторию микродвижениями маховых. Лапы поджаты, когти сомкнуты — и только в последний момент, когда тень накрыла обезумевшего кролика, они выстрелили вниз.

Кролик тонко взвизгнул и умолк.

Беркут взмыл, сжимая добычу. Пальцы перебирают шерсть, перехватывают удобнее. Воздух прорезал победный крик — высокий, горловой, он разлился над сахелем, над кромкой леса, над зоной, где все живое перестало быть хозяином своей смерти.

Птица сделала круг.

Три точки оторвались от горизонта.

Они шли быстро. Слишком быстро. Беркут летел со скоростью хищника, несущего добычу к гнезду, — около пятидесяти километров в час. Точки шли втрое быстрее. Потом впятеро.

Короткие вспышки — без звука, без дыма, просто три сухих разрыва света в полдень.

То, что раньше было беркутом и кроликом, рухнуло на границе сахеля и леса. Перья ещё кружились в воздухе, когда три дрона, сложив крылья, прошили место падения, развернулись и взяли курс на шпили. Их корпуса отливали бронзой — тёплой, почти живой, но с холодной полосой по хребту, где под тонкой бронёй угадывалась начинка. Крылья в полёте жёсткие, без единого колебания, и только на разворотах выставляют металлические перья веером, пересчитывая воздух с точностью, которой не достичь ни одному созданному эволюцией летуну.

Они уменьшались, пока не превратились в точки. Потом точки исчезли за тяжелыми свинцовыми тучами, которых уже давно не было над этой безжизненной пустыней.

Над Панокией ещё летают орлы.

Орлы — это дроны. Они патрулируют воздушное пространство мегаагломерации, висят над окраинами, закладывают круги над безжизненной территорией вокруг, спускаются к земле, чтобы проверить подозрительное движение. Они уничтожают всё, что приближается к городу. В воздухе и на земле. В воде, которая подаётся по трубам, до моря отсюда девяносто километров, а до северных рубежей все сто тридцать. Туда дроны не летают — там нечего охранять.

«Чтобы даже мышь не проскочила» — в Панокии это не поговорка, а техническое задание. Армия дронов: воздушные, наземные, подземные. Им достаточно трёх секунд, чтобы идентифицировать цель, и одной — чтобы уничтожить.

Панокию видно за пятьдесят километров.

Сначала появляется облачность — неестественная, короной венчающая горизонт. Потом из неё проступают три шпиля. Один — сплошной бетон и стекло, он подпирает небо, но не касается его. Второй — из металла, узкий, как игла, он пронзает облака, оставляя за собой вихревые дорожки. Третий уходит выше облаков. Его не видно никогда. Только если подняться на уровень выше восьми километров, можно заметить, как его вершина дробит свет на границе стратосферы.

Там, в недосягаемой высоте, — сердце. Процессор, который управляет всем. Который знает всё про всех. Который сопровождает человека от рождения до смерти. Он мать и отец. Он начало и конец. Он никогда не ошибается, потому что ошибка в его системе — это смерть системы, а система не умирает. Система — это и есть Панокия.

Больше двухсот лет назад землю накрывали эпидемии. Они сменяли друг друга, как времена года, выкашивали города, оставляли после себя пустые кварталы и запах гари от массовых крематориев. В Парме — тогда это был просто научный кластер, оставшийся от рухнувшей цивилизации, — собрались те, кого позже назовут гиками. К ним примкнули биологи, инженеры, архитекторы, вирусологи, логисты. Никто из них не был политиком. Никто не хотел власти. Они хотели построить место, где пандемия станет физически невозможной.

Они построили.

Сахель — зона биологического отчуждения — это не просто пустыня. Это стерильный пояс шириной от девяноста до ста тридцати километров, опоясывающий Панокию. Здесь нет ни одного животного, ни одной птицы, ни одного насекомого крупнее пылевого клеща. Из этой зоны постепенно исчезало всё живое, потому что дроны не делают исключений, — экосистема вошла в состояние коллапса, из которого теперь не выйдет естественным путём.

Семена перестали распространяться. Растения, зависящие от птиц и зверей, умерли, не оставив потомства. Почва, лишённая органических удобрений — помёта, останков, перемещения копытных, — просолилась и превратилась в мёртвый субстрат. Под «животными» подразумевались и насекомые, восемьдесят процентов растительности погибло в первый же сезон без опыления. Эрозия добила остатки.

Но пока орлы летают. Нельзя допустить проникновения извне, нельзя допустить новой эпидемии.

Три бронзовые точки вернулись к шпилям, нырнули в разрывы облаков и исчезли в невидимом чреве самого высокого здания.

На границе сахеля и леса ветер перебирал перья, в которых ещё оставалось тепло убитой птицы. В лес уходили двое. Парень вытирал пот со лба, девушка молча шла за ним, воздух наливался душной тяжестью, похоже, будет гроза: она была большой редкостью в этих местах.

Никто из них не оглянулся.

Слой второй

Панокия. Сектор М — техно-оазис 186

Бокс 186-1412.

Сигнал не был звуком в привычном смысле — он родился внутри черепа, мягкий толчок в основании затылка, от которого веки разомкнулись сами. Девушка открыла глаза. Потолка не было — только матовый свет, разлитый ровно настолько, чтобы не резануть по зрачкам.

Первая мысль пришла уже сформированной фразой, без усилий: сегодня важный день. Первый медосмотр. Если тесты положительные — сегодня всё изменится.

Изменится всё. Питание. Ритм жизни. Физические нагрузки. Не те, что она выбирает сама, а те, что пропишут.

Из стены выехал стакан. Движение бесшумное, гидравлика отработана до микрона. Стекло на ощупь теплое — сорок градусов ровно, двести тридцать миллилитров. Она выпила залпом, не чувствуя вкуса. Вода здесь всегда одинаковая: чистая, нейтральная, без привкуса минералов или хлора. Стерильная. Правильная.

Утренняя гигиена занимает четыре минуты.

Из ниши под стеной выезжает беговая дорожка: композитное полотно как упругая почва, длина ровно под беговой шаг.

Двадцать минут умеренного бега.

Музыка не включается — вырастает из тишины. Сначала редкие удары в такт шагам, потом ритм подхватывает пульс, обгоняет на долю, заставляет сердце биться чаще. Мелодия рождается в реальном времени: сенсоры читают организм, и когда дыхание сбивается — в аранжировку вплетаются протяжные ноты, замедляя бег, растягивая секунды. Когда мышцы наливаются тяжестью — вступают басы, плотные, как шаг по мокрому песку, проталкивают усилие.

На седьмой минуте она ловит себя: тело работает само. Мысли кончились.

С потолка опускается перекладина. Матовый металл, насечки под пальцы. Семь подтягиваний.

Она может больше. Но Система рассчитала ровно семь — ни больше, ни меньше. Ровно столько, сколько нужно сегодня. Лишнее — вредно, недостаточное — бесполезно. Семь.

Повисает на секунду — кровь отливает от кистей — мягко спрыгивает.

Дорожка трансформируется. Полотно складывается, из боковых панелей выдвигаются рычаги с рукоятками, из недр платформы формируется сиденье. Гребля. Пятнадцать минут.

Рывок — от ног через корпус к рукам. Плавно, непрерывно. Лопастей нет, но мышцы получают сигнал точный, как у гребца на реальной воде.

— Пользователь 186-1412, — голос пришёл из ниоткуда и отовсюду. Мелодичный, женский, с интонациями, которые невозможно было назвать механическими. — Что предпочтете прослушать сегодня? Продолжим цикл Умберто Эко? Мы остановились на…

— Нет, — прервала она.

Слово вышло быстрее, чем она подумала. Руки не сбились с ритма.

— Сегодня… включи сим-нарратив. Рассказы.

Голос Системы не был одинаковым для всех. Система подстраивала тембр, частоту, даже микропаузы между словами под слух конкретного человека. Для нее он был женским, теплым, с низким грудным регистром, который вибрировал где-то в позвонках. Материнским.

Пользователь М 186-1412 не знала матери, у нее не было имени, только номер, себя она называла М. Она была рождена в синтетическом чреве — капсуле Р1123, последней удачной наработке, которая оставалась неизменной уже больше ста двадцати лет. Ей не с чем было сравнить этот голос. Но что-то в глубине, там, где логика не имела власти, опознавало его как правильный.

— Протокол «Теплая труба», — объявила Система. — Начало повествования.

И мир бокса исчез.

М была в рассказе. Старая Земля, та, что до эпидемий. Рассказ был про женщину, отторгнутую обществом, но принятую крысами; героиня сама превратилась в крысу, она кормила крысят своим молоком.

Девушка гребла. Ритмично, размеренно, мышцы рук, ног, таза наливались приятной усталостью, молочная кислота выходила, сменяясь новой волной энергии. Рассказ тек в нее, как та самая вода из стакана, — чистый, но с привкусом чего-то давно утраченного.

Она любила сим-нарративы. Они трогали душу. Заставляли задуматься.

Пока руки тянули рычаги, а голос Системы продолжал рассказ:

«Ходы, тоннели, гнёзда из тряпок и бумаги. Запахи: еды, тепла, безопасности. И главное — сообщество. Десятки крыс. Они сновали, деловитые, занятые своим крысиным бытом: кто-то тащил кусок хлеба, кто-то играл с пластиковой вилкой, кто-то кормил детёнышей в гнезде.

Детёныши. Раиса подошла ближе. Крысята — крошечные, розовые, слепые, пищащие — тыкались мордочками в мать. Мать-крыса лежала, раскинув лапы, и позволяла им себя терзать. В её глазах была абсолютная, бесконечная, тёмная нежность. Такая, какой Раиса не видела никогда у людей.

И вдруг она поняла: вот оно. То, чего у неё не было. Семья. Стая. Дом.

Она не заметила, как её собственное тело включилось в цикл. Молочные железы набухли. Крысята учуяли запах, подползли и припали к ней. Раиса замерла от неожиданности. А потом по её новому, крысиному телу разлилось тепло. Кормить. Защищать. Быть нужной.»

М, продолжая греблю, думала, что раньше всё было по-другому — люди собирались на пикники, стелили пледы на траву, ели руками, трогали друг друга. Были семьи. Были преступники и эмпаты. Мир был разным. Со злостью и радостью. С самоуничтожением и самопожертвованием.

Сейчас нет.

Сейчас в анклаве проживает больше миллиарда. А начиналось с трехсот двадцати тысяч — тех, кто запер себя в Панокии, когда внешний мир стал смертельным приговором. Триста двадцать тысяч, которые сказали: мы построим место, где пандемия невозможна. И построили.

Ресурсы Панокия брала из-под земли — вода, минералы, редкие металлы, всё на невероятных глубинах, из самого сердца планеты. Из морской воды — соль, йод, литий. Из воздуха — азот, углерод, аргон. В них было всё, что нужно для жизни человека, а технологии выделяли и синтезировали именно то, что нужно. Ничего лишнего. Ничего случайного.

М перестала слушать рассказ на секунду — или рассказ сам отступил, давая место пониманию. Люди раньше собирались на стадионах. Смотрели шоу. Дышали одним воздухом. Касались друг друга.

Теперь люди не пересекаются даже в коридорах.

Система отслеживает траектории всех. Если двое могут столкнуться — коридор блокируется. С ближайшей стены выдвигается ниша, один человек заходит туда, ждет, пока пройдет второй, потом выходит. Никогда. Нигде. Никаких случайных встреч. Касаний.

Она закончила греблю за секунду до того, как Литера объявила об окончании. В ладонях ощутился легкий зуд. Рычаги убрались, сиденье сложилось в пол, стена приняла обратно свои формы. Бокс снова стал камерой — идеально чистой, идеально пустой, идеально стерильной.

— Пользователь 186-1412, — голос Системы сменил тональность, став деловым, но не потеряв тепла. — Через тридцать минут начало первого медицинского осмотра. Рекомендуется прием душа, переход в зону ожидания сектора Х. Маршрут проложен.

Она встала. На губах соленый привкус пота, ощущение усилия оставалось в мышцах, и это было приятно.

— Литера, — спросила она Систему, входя в душевую нишу. — Почему ты выбрала «Теплую трубу»?

Пауза. Дольше обычного.

— Потому что сегодня важный день, — ответил голос. — У тебя сегодня первый тест на возможность материнства. Если всё пройдет хорошо — ты станешь донором яйцеклетки. Ты дашь жизнь новому человеку. А в рассказе поднимается как раз эта тема. Тема материнства не как такового, а материнства в системе группы. В нашем случае — анклава.

М закрыла глаза. Вода стекала по лицу, через полчаса начнется осмотр. Если тесты положительные, всё изменится.

Девушка не знала, чего хочет больше: чтобы они оказались положительными или чтобы ничего не изменилось.

Она вернулась в бокс с чувством, для которого не было названия.

Не радость. Не тревога. Что-то среднее — как если бы внутри разжали кулак, но ладонь ещё помнила тяжесть. Тесты положительные. Организм готов стать донором.

М села на край трансформируемой кровати, провела пальцами по её поверхности — композит под рукой был тёплым, живым, но это было только ощущение. Как многое здесь. Ей предстоит изменить жизнь. Система уже перестроила расписание, питание, нагрузки. Через день — первый забор биоматериала. Через месяц — второй. Она не знала точно, как всё происходит. Знала только, что это почётно. Что из сотен только единицы становятся донорами. Что это миссия.

Прямо сейчас, пока она сидела, в стене напротив произошло движение.

Ниша раскрылась — не так, как открываются двери или выдвигаются панели. Она проявилась. Края сложились внутрь, и между ними возник проём, за которым не было стены. Не было коридора. Не было соседнего бокса.

Там было небо.

Настоящее небо.