Пролог

Я висел.

Не стоял, не лежал, не сидел — именно висел. Хотя, если честно, даже слово «висел» не совсем подходит, потому что висеть — значит быть подвешенным в чём-то, иметь направление, низ и верх, точку опоры и точку, от которой отталкиваешься. А здесь не было ни того, ни другого, ни третьего. Здесь не было направлений.

Вокруг меня — или, точнее, там, где должно было быть «вокруг», — простиралась серая муть. Не туман, не дым, не облачность — муть. Словно кто-то взял воздух, воду, свет и тень, смешал их в одной ёмкости и забыл включить. Серая, ровная, безупречно однородная. Без бликов, без пятен, без переходов. Муть, которая не кончалась ни справа, ни слева, ни сверху, ни снизу, потому что не было ни справа, ни слева, ни сверху, ни снизу.

Я не видел своего тела. Не чувствовал рук, ног, лица. Не ощущал дыхания — но и не задыхался. Не слышал сердцебиения — но и не боялся, что оно остановилось. Всё, что было «моим», — исчезло. Осталось только сознание. Голое, без оболочки, без кожи, без границ. Как точка. Как искра. Как мысль, которая не принадлежит ни мозгу, ни телу, ни миру.

Я знал, что это такое. Я уже был в чём-то похожем — в ловушке Дибенко, в том двухмерном мире, где время текло слоями, а пространство было плоским, как старая плёнка. Там было страшно. Там мозг отчаянно, до боли, пытался «достроить» третий вектор, и каждая попытка отзывалась острой, почти физической болью. Там я цеплялся за себя, за свою идентичность, за каждый кусочек памяти — потому что знал: если отпущу, цикл затянет. Стану элементом. Перестану быть собой.

Здесь — не так.

Здесь не было страха. Вообще. Ни капли. Ни тени. Как будто страх — это функция тела, а тела не было. Как будто тревога — это реакция на угрозу, а угрожать было нечему. Нечему, потому что нет ничего. Полное НИЧТО. И в этом НИЧТО — покой.

Нет, не покой. Умиротворение.

Я не хотел двигаться. Не потому что не мог — мне просто не хотелось. Как если бы кто-то спросил: «Хочешь пойти туда?» — а я посмотрел и увидел, что «там» нет. «Туда» нет. Есть только «здесь», и «здесь» — это «нигде», и это совершенно, невыносимо, прекрасно.

Я не знаю, сколько прошло. Минута? Час? Год? Столетие? Здесь не было времени — не в том смысле, что оно остановилось, а в том, что его не существовало. Как цвета в полной темноте: не «чёрный», а «нет цвета». Не «медленно», а «нет скорости». Не «долго», а «нет длительности». Расстояние — тоже. Метр или миллион километров — какая разница, если некуда идти и незачем?

Где-то на самом краю сознания — на том краю, который ещё оставался моим — шевельнулась мысль: «Это смерть?» Я привычно, автоматически попытался её обдумать — и не смог. Мысль не зацепилась, не развернулась, не потянула за собой следующие мысли. Она возникла — и растворилась. Как капля в серой мути. Беззвучно, без следа.

И тогда я заметил.

Прежние воспоминания начали стираться.

Не резко, не больно — мягко, как рисунок на песке, который море стирает приливом: сначала крайние линии, потом ближние, потом те, что казались основой. Я помнил лицо Вики — нет, уже не помнил. Помнил, что помнил, — и это тоже уходило. Помнил бар «Три поросёнка» — камень, дерево, циновки — нет, уже не помнил. Осталось только слово «три», и оно дрожало, как последний лист на ветке, готовый упасть.

Я должен был испугаться. Раньше — раньше я бы испугался. Я бы вцепился в каждое воспоминание, в каждое имя, в каждый образ. Я бы боролся. Я бы дайверил — вынырнул, оттолкнулся, пробился сквозь серую муть к чему-то реальному, осязаемому, живому.

Но мне не хотелось.

Мне хотелось отдаться. Отдаться потоку — но потока не было. Нечему было отдаваться. Не было течения, не было направления, не было силы, которая тянула бы меня. Была только серая муть, и я в ней, и стирание, которое не было потерей, а было... облегчением. Как если бы я нёс что-то очень тяжёлое — всю жизнь нёс — и наконец положил. Не потому что устал. А потому что понял: это не моё. Это никогда не было моим. Я просто нёс, потому что думал, что надо.

И я отдавался. Не потоку — потому что потока не было. Самой мути. Самому НИЧТО. Позволял ей забирать — по одному воспоминанию, по одному имени, по одному образу. Вот ушёл Чингиз. Вот ушёл Падла. Вот ушёл Дибенко. Вот ушёл Император, и слово «мир — это любовь» растаяло, как выдох в зимнем воздухе. Вот ушёл Неудачник. Вот ушла Глубина — то слово, которое когда-то было всем, стало ничем, просто набором звуков, который я уже не мог произнести, потому что не было рта, не было языка, не было голоса.

Я таял. Не умирал — таял. Как снежинка на тёплой ладони. Только ладони не было. И снежинки не было. И тепла не было. И таяния не было.

Было только НИЧТО. И я в нём. Или — я и было НИЧТО. Граница между «я» и «не я» стиралась последней, и это было... правильно. Как будто так и должно было быть. Как будто всё остальное — рояли, баржи, бургеры, реки, медали, тёмные дайверы, ночные разговоры у мангала — было сном. А это — пробуждение. Не в рай, не в ад, не в новую жизнь. В НИЧТО. В чистое, бесконечное, безмятежное НИЧТО, которое не спрашивает, кто ты, и не требует, чтобы ты был кем-то.

Я почти ушёл. Почти. Граница между «я» и «не я» стала такой тонкой, что я уже не понимал, где она. Может, её уже не было. Может, я уже не был.

И тогда.

Голос.

Знакомый. Далёкий. Почти забытый — но не совсем. Где-то на самом дне того, что ещё оставалось от меня, на самой последней полке, за самым дальним воспоминанием, которое не успело стереться, — голос. Тихий, спокойный, с той особой интонацией, которая бывает у людей, которые не торопятся, потому что знают: их услышат.

— Леонид...

Я не шевельнулся — нечем было шевельнуться. Но что-то шевельнулось. Не тело — его не было. Не мысль — мысли не было. Что-то другое. То, что осталось, когда всё остальное ушло. То, что не стёрлось. То, что НИЧТО не могло забрать, потому что это было не воспоминание, не образ, не имя. Это было... я? Или — след меня? Или — точка, из которой когда-то вырос весь мой мир?

— Леонид... — голос повторился. Ближе? Или мне показалось? В мире без расстояний «ближе» не значит ничего. Но голос был. Это точно.

Пауза. Или не пауза — в мире без времени пауз не бывает. Просто — тишина после голоса. Тишина, в которой я вдруг понял: я ещё здесь. Я ещё есть. Не тело, не имя, не воспоминание — но что-то. Что-то, что слышит. Что-то, что откликается.

И голос — знакомый, почти забытый, из самого далёкого прошлого, из тех времён, когда Глубина была игрой, а дайверы — игроками, — голос сказал:

— Лёня...

И серая муть дрогнула.