Глава I. Проект на оловянной бумаге

Январский ветер в Стокгольме не имел ничего общего с благородной тишиной университетских библиотек. Он налетал с Балтики — соленый, колкий, пропитанный сыростью незамерзающих доков, и швырял в окна шведского Географического общества пригоршни ледяной крупы. В зале заседаний пахло старой кожей путевых журналов, парафиновым дымом и крепким табачным дегтем, который курили вернувшиеся из северных морей штурманы.

Отто Норденшёльд стоял у колоссальной настенной карты, где южная полярная шапка выглядела огромной, вызывающе белой пустотой. На этой белизне, точно редкие черные зубы, проступали лишь контуры Южно-Шетландских островов и узкая, едва заметная полоса Земли Грэма. Отто был тридцать один год. В его сухих, обветренных скулах, жестких светлых усах и глубоко посаженных глазах не было ничего от кабинетного ученого. Да, он был доктором геологии и приват-доцентом Упсальского университета, но под маской сухого лектора скрывался азартный полевой бродяга, успевший к 1900 году до костей промерзнуть в Патагонии, на Аляске и в Гренландии.

Рядом с ним, утонув в глубоком кожаном кресле, сидел его дядя — знаменитый Адольф Эрик Норденшёльд, первый человек, пробивший Северо-Восточный проход на легендарной «Веге». Старик держал в руке свежий номер петербургского «Правительственного Вестника». Газета была сухой, хрустящей и пахла свежими чернилами казенной типографии.

— Посмотри, Отто, — старик постучал костлявым пальцем по серой газетной полосе, где короткая заметка извещала мир о шведском полярном проекте. — Русские уже пишут о тебе. Твой план напечатан в Петербурге раньше, чем ты успел заказать уголь для «Антарктика». Они знают, что Швеция сорок один год ковала свой приполярный флот. Они ждут от нас материка. Не архипелага, нет! Настоящего, твердого гранита под южным льдом. Но где ты возьмешь деньги, мальчик мой? Правительство не даст тебе ни кроны. Парламент считает твой материк блажью.

Отто подошел к окну. За стеклом, в серой мгле Стокгольмского архипелага, покачивались мачты судов. Ему не нужно было напоминать о деньгах. Последние месяцы превратились для него в лихорадочный, унизительный ад. Пока британские и германские коллеги получали щедрые имперские субсидии, Норденшёльд собирал средства по крохам, закладывая собственное имущество и выпрашивая займы у частных меценатов. Он рисковал не просто карьерой — он ставил на карту великое имя своего рода. Если «Антарктик» застрянет во льдах из-за нехватки угля или гнилой солонины, позор падет на всю фамилию Норденшёльдов.

Но была и другая, тайная причина, заставлявшая его сердце биться быстрее при взгляде на южные румбы. В кармане его суконного сюртука лежало короткое письмо из Исландии от Карен Берг — дочери норвежского китобоя. Встреча с ней среди суровых гейзеров и фьордов перевернула его жизнь. Карен была дочерью моря, она понимала тяжесть полярного рока. Отто пообещал ей, что вернется из Антарктики всемирно признанным ученым, доказавшим великую климатическую тайну Земли. Мысль о ее серых, как штормовое море, глазах согревала его сильнее, чем шерстяные кальсоны стокгольмских мануфактур.

— Карта капитана Ларсена с китобойца «Язон» верна, дядя, — тихо произнес он, поворачиваясь к старику. — Ларсен видел там, за тридцать миль от мыса, не просто паковые поля. Он видел черные базальтовые скалы, уходящие на юг. Земля Грэма — это не ледяная корка на воде. Это плоть земли. И в июне 1901 года мы пойдем туда, чтобы забрать ее у Белого Безмолвия. Я найду деньги. Я зафрахтую «Антарктик», даже если мне придется продать последнюю рубаху.

Подготовка к экспедиции, начавшаяся вопреки всему, теперь напоминала строго выверенный шведский механизм. Снабженцы забивали трюмы старого деревянного барка тоннами сушеной трески, пахнущей солью и долгим хранением, бочками с солониной и ящиками с цейсовской стеклянной оптикой. Воздух на верфях, где чинили обшивку судна, был густым от запаха кипящей смолы, свежей дубовой стружки и каменноугольного дыма. Каждое бревно, каждый шпангоут проверялись на излом: им предстояло выдержать миллионнотонные тиски моря Уэдделла.

Личный состав Отто подбирал лично, безжалостно отсеивая кабинетных мечтателей. Ему нужны были люди с кожей, дубленой солеными брызгами.

Капитаном шел сам Карл Антон Ларсен — полярный волк, от которого всегда пахло крепким шведским табаком и тяжелой, резкой китовой ворванью. Его огромные, узловатые руки держали штурвал так, словно он был продолжением его собственного тела.

Рядом с ним в списках значился доктор Йохан Гуннар Андерсон — молодой, двадцатишестилетний археолог и геолог с тонкими интеллигентными пальцами, которые умели держать тяжелую кирку на сорокаградусном морозе.

Замыкал ядро команды лейтенант Дузе — картограф, чьи чертежи отличались пугающей, почти математической точностью.

Всего двадцать человек. Двадцать жизней, готовых шагнуть с крайней оконечности Южной Америки в мир, где цвета ограничивались тремя красками: оловянно-серым небом, иссиня-черной океанской водой и ослепительной, режущей глаза белизной вечного льда.

В последний вечер перед выходом прошлогодний январский выпуск «Правительственного Вестника» лежал на столе в каюте Отто. Профессор не убрал его в архив. Короткая строчка русского циркуляра была последним напоминанием о теплом, сытом мире, который они оставляли за кормой. Наступало время льда, штормов и тишины, в которой человеческому голосу предстояло спорить с ревом антарктического бурана.

Глава II. Иссиня-черный пролив

«Антарктик» покидал Ушуайю — последний оплот человеческой цивилизации на Огненной Земле — под низким, рваным небом, которое на глазах меняло цвет от грязно-серого до зловещего антрацитового. Пролив Дрейка встретил шведский барк угрюмым, тяжелым дыханием.

Воздух здесь сделался пронзительно соленым, густым от водяной пыли и ледяной крупы. Пролив Дрейка не просто штормил — он ревел. Огромные, иссиня-черные океанские валы с пенными хребтами, высотой с трехэтажный дом, с грохотом обрушивались на деревянный бак судна. Вода, холодная как жидкий лед, заливала палубу, с шипением уходя через шпигаты и унося с собой остатки тепла. Каждое бревно обшивки стонало; снасти натягивались со звуком лопающихся струн колоссальной виолончели. Воздух в каютах сделался затхлым, густо перемешанным со сладковатым запахом прелой солонины, мокрой суконной одежды и той самой неистребимой китовой ворвани, которая въелась в поры старого корабля.

Отто Норденшёльд проводил часы в каюте, вцепившись пальцами в край раскачивающегося стола. Перед ним под стеклом лежала карта Ларсена. От качки чернильница кренилась, грозя залить драгоценные наброски, и Отто прижимал листы завернутой в оловянную бумагу путевой тетради ладонью. Каждое содрогание корабля отзывалось в его груди глухой тревогой: он думал о том, выдержит ли старый дуб эту ярость, и не поглотит ли бездна все его надежды, долги и обещание, данное Карен. Ее последнее письмо, спрятанное во внутренний карман суконного сюртука, казалось сейчас единственной теплой вещью на всем корабле.

Конец ознакомительного фрагмента.