Андрей Лесной

АБОНЕНТ

НЕДОСТУПЕН

роман

По мотивам реальных событий

Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее.

Автоответчик оператора

Содержание

Пролог

Часть первая

Глава первая. Двенадцать лет

Глава вторая. Тишина в трубке

Глава третья. Глеб

Глава четвёртая. Семьи

Глава пятая. Очень вежливые люди

Глава шестая. Черновик

Часть вторая

Глава седьмая. Куала-Лумпур

Глава восьмая. Ян

Глава девятая. Фримантл

Глава десятая. Сейф

Глава одиннадцатая. Цена молчания

Глава двенадцатая. Живой голос

Часть третья

Глава тринадцатая. Исповедь

Глава четырнадцатая. Ночь в Джорджтауне

Глава пятнадцатая. Рыбка

Глава шестнадцатая. Восемь девятнадцать

Глава семнадцатая. Огласка

Глава восемнадцатая. Дно

Глава девятнадцатая. Абонент недоступен

Эпилог

Послесловие автора

Пролог

Куала-Лумпур, 8 марта 2014 года, 00:31

В международном аэропорту Куала-Лумпура ночью пахнет кофе, кондиционером и чужой усталостью. Илья Ланской сидел у выхода C1 на жёстком пластиковом кресле, поставив рюкзак между ногами, и смотрел через стекло на самолёт, который через десять минут должен был увезти его в Пекин.

Самолёт стоял под прожекторами, огромный и спокойный, как кит, которого вытащили на берег и забыли. Белый фюзеляж, синяя полоса, красный цветок гибискуса на хвосте — эмблема «Ориент Пасифик». На носу, под окнами кабины, мелкими буквами: 9M-OPK.

Илья знал этот борт лучше, чем собственную квартиру в Москве. Знал, какая панель в потолке за кабиной открывается туго, а какая — с полпинка. Знал, что в отсеке над задней дверью, где стоит блок спутниковой связи, вечно пахнет горячей пылью. Он провёл в этом отсеке три ночи в конце февраля, лёжа на спине с фонариком в зубах, и на третью ночь нашёл там то, чего там быть не могло.

Он погладил рюкзак ногой. Внутри, между ноутбуком и пакетом с подарками, лежал анализатор спектра размером с толстую книгу. Обычный рабочий прибор. Охрана на досмотре даже не спросила, что это. Инженер — он и есть инженер.

Было тридцать одна минута первого. В Москве — половина восьмого вечера, ещё седьмое марта.

Он достал телефон и набрал Веру.

* * *

Она ответила после первого гудка, как будто держала телефон в руке.

— Ты где?

— У выхода. Вижу свою птичку. Белая, красивая, с цветочком на хвосте. Почти как ты.

— У меня нет цветочка на хвосте.

— Это ты так думаешь.

Она засмеялась. Он закрыл глаза, чтобы лучше её слышать. Там, в Москве, у неё на кухне наверняка горела одна лампа над плитой — она никогда не включала верхний свет, говорила, что он «как в поликлинике». Наверняка шумел чайник. Наверняка она стояла у окна, на Стромынке шёл мокрый снег, а внизу трамвай поворачивал к Сокольникам и скрипел так, что было слышно на седьмом этаже.

— Слушай, — сказал он. — А у меня уже восьмое.

— Что?

— У меня уже восьмое марта. У тебя ещё нет, а у меня — уже. Так что я первый. Поздравляю тебя с Международным женским днём, Вера Сергеевна. Желаю тебе мира во всём мире и мужа, который наконец-то вернётся домой.

— Когда?

— Через две недели. Я же говорил. Пекин, два дня встреч, потом сюда, сдать дела — и всё. Двадцать второго буду в Шереметьеве. С цветами. С гибискусом.

— Он же завянет.

— Значит, с мимозой. Куплю у бабушки на выходе из аэроэкспресса. Как все нормальные люди.

Она помолчала. Он знал это её молчание: сейчас будет вопрос, на который он не хотел отвечать.

— Илюш. А зачем тебе в Пекин? Ты же говорил, что Пекин — это Ян.

— Ян не может. — Илья открыл глаза и посмотрел на самолёт. — И вообще. Надо кое-что проверить. Рабочее.

— На самолёте?

— На самолёте.

— Ты что-то нашёл.

Это был не вопрос. Вера переводила с китайского девятый год и умела слышать то, что люди не говорят. Иногда ему казалось, что она слышит, даже когда он просто думает.

— Нашёл, — сказал он. — Ерунду. Железку. Наверное, ничего страшного. Просто она не наша, и я хочу понять, чья. Прилечу — расскажу. Честно.

— Ты всегда так говоришь.

— Я всегда так и делаю.

Это была правда, и она это знала. Он всегда рассказывал. Потом, когда всё уже было позади, когда страшное становилось смешным: как застрял в лифте в Тяньцзине, как у него в Джакарте украли паспорт, как в Омске, в двадцать лет, он провалился под лёд на Иртыше и выбрался сам, а потом шёл домой два километра в ледяной куртке и пел, чтобы не замёрзнуть. Он всегда рассказывал потом. Это было их правило.

По громкой связи объявили посадку — сначала по-малайски, потом по-английски, потом по-китайски. Люди вокруг зашевелились, стали подниматься, доставать посадочные. Пожилая китайская пара напротив — он в клетчатой кепке, она в розовом пуховом жилете — бережно, как ребёнка, подняла большую коробку с нарисованной на ней рисоваркой.

— Слышишь? Зовут.

— Слышу.

— Вер.

— Что?

Он хотел сказать что-нибудь лёгкое. Про мимозу, про снег, про то, что в Пекине сейчас минус два и смог, и он там непременно простудится и будет жаловаться ей по скайпу хриплым голосом. Вместо этого сказал:

— Если что — номер не отдавай.

— Какой номер?

— Мой. Телефонный. Если вдруг что — не отдавай его. Плати за него. Ладно?

Она засмеялась — не сразу, через секунду, и в этой секунде была пустота, которую он потом, наверное, вспомнил бы, если бы ему было суждено что-нибудь вспоминать.

— Ты дурак, Ланской. Что значит «если что»?

— Ничего не значит. Шучу. Это я так. Номер красивый, восемь девятьсот шестнадцать, три семёрки в середине. Жалко будет, если его кому-нибудь отдадут. Какому-нибудь таксисту.

— Ты дурак, — повторила она, уже мягче.

— Знаю. Спи, моя рыбка.

И он тихонько, вполголоса, прямо в трубку, не обращая внимания на людей вокруг, запел. Это была бабушкина колыбельная — бабушка пела её ему в Омске, когда он был маленький, а потом он пел её Вере, когда она болела, когда не могла заснуть, когда у неё умер отец. Колыбельную никто, кроме бабушки, не знал. Бабушка, кажется, сама её и придумала.

Спи, моя рыбка, вода глубока,

Ночь над водою, как мама, легка.

Где-то у дна, где не видно ни зги,

Светится камушек — ты береги…

Он допел до конца куплета, и она не перебивала. Потом сказала тихо:

— Позвони, как прилетишь.

— Позвоню.

— Сразу.

— Сразу. В Пекине будет шесть тридцать утра, у тебя — час тридцать ночи. Разбужу.

— Буди.

— Целую.

— Целую.

Он нажал отбой, посмотрел на экран — «Вера, 6 мин. 12 сек.» — и убрал телефон в нагрудный карман рубашки, туда, где лежал посадочный: место 32K, у окна, справа, в хвостовой части. Ближе к отсеку над задней дверью.

* * *

В очереди на посадку перед ним стоял молодой китаец — студент, наверное, в толстовке с капюшоном и с наушниками на шее. Он говорил по телефону быстро и весело, и Илья, который за три года в Малайзии выучил по-китайски ровно столько, чтобы заказать лапшу и извиниться, разобрал только «мама» и «завтра». Парень смеялся. Потом он убрал телефон, оглянулся, поймал взгляд Ильи и почему-то кивнул — так кивают незнакомцы, которые понимают, что им предстоит провести вместе шесть часов в одной металлической трубе.

Илья кивнул в ответ.

У двери самолёта стояла бортпроводница — высокая, светловолосая, явно не малайка, с английским акцентом, который Илья не сразу определил, а потом понял: австралийский. На её бейджике было написано «Sarah». Она улыбалась каждому пассажиру одинаковой профессиональной улыбкой, но когда Илья протянул посадочный, она вдруг посмотрела ему в лицо внимательнее, чем нужно, — будто хотела что-то спросить. Не спросила.

— Тридцать два К. Добро пожаловать на борт, сэр. Приятного полёта.

— Спасибо.

Он прошёл по проходу, мимо бизнес-класса, мимо рядов, где люди уже устраивались, укладывали сумки, стягивали обувь, надували подушки для шеи. Пахло освежителем и чьими-то мандаринами. Ребёнок где-то впереди начинал плакать — так, вполсилы, на пробу.

Он сел у окна. Поставил рюкзак под переднее кресло — не в багажную полку, а именно под кресло, чтобы был под рукой. Расстегнул верхний карман, проверил прибор. Включать рано. Включать надо будет над морем, на высоте, когда штатная аппаратура начнёт свою обычную работу, — и посмотреть, кто ещё в эфире. Кто сидит на его антенне. Кто разговаривает со спутником каждые пятнадцать минут голосом, которого не должно быть.

Он посмотрел в иллюминатор. За стеклом, у соседней стоянки, грузчики в оранжевых жилетах закрывали грузовой люк какого-то другого самолёта. Ночь была тёплая, влажная, тропическая, в свете прожекторов летала мошкара.

Через восемь часов в Москве будет утро восьмого марта. Вера проснётся, не дождавшись звонка, потому что он не позвонит из Пекина в половине второго ночи — он же не идиот, он позвонит в шесть, когда у неё будет утро. Она заварит чай. Она откроет окно, хотя холодно, — она всегда открывает окно утром. Она подумает, что он дурак. Он и есть дурак.

Самолёт дрогнул и покатился.

* * *

В 00:42 рейс OP318 авиакомпании «Ориент Пасифик» оторвался от взлётной полосы 32R и начал набирать высоту, разворачиваясь на северо-восток, к Южно-Китайскому морю. На борту было двести четырнадцать пассажиров из четырнадцати стран и двенадцать членов экипажа.

В 01:21 второй пилот, прощаясь с диспетчером Куала-Лумпура перед передачей рейса вьетнамским диспетчерам, произнёс: «Доброй ночи, Ориент три-один-восемь». Это были последние слова, которые кто-либо услышал с этого борта.

Через минуту ответчик самолёта замолчал. На экранах гражданских радаров рейс OP318 просто исчез — как исчезает с экрана телефона уведомление, которое ты не успел прочитать.

Военный радар ещё какое-то время видел неопознанную отметку, которая развернулась и пошла на запад — через полуостров, над Малаккским проливом, в сторону Андаманского моря. Потом пропала и она.

Но был ещё один слушатель. На высоте тридцати шести тысяч километров над экватором, над Индийским океаном, висел спутник связи. Раз в час, по расписанию, наземная станция спрашивала через него у самолёта: «Ты здесь?» И бортовой терминал — тот самый, в отсеке над задней дверью, который Илья знал на ощупь, — отвечал коротким автоматическим сигналом: «Я здесь». Ни координат, ни скорости, ни высоты. Просто: я здесь. Я ещё есть.

Инженеры называют это «рукопожатием».

Самолёт отвечал на рукопожатия ещё почти семь часов. Он летел куда-то, где не было ни радаров, ни кораблей, ни островов, над чёрной водой, под звёздами южного полушария, и раз в час говорил спутнику: я здесь.

В 08:19 по времени Куала-Лумпура — в Москве было 03:19, Вера спала, телефон лежал на тумбочке экраном вниз — спутник принял ещё один сигнал. Не ответ — запрос. Бортовой терминал сам, без вопроса, попытался заново войти в сеть, как входит в сеть телефон, который перезагрузили. Запрос оборвался на середине.

«Я здесь».

Больше его никто не слышал.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гудки